Ариана Голдштейн
Ариана родилась в Нью-Йорке, в маленькой квартирке над пекарней на Манхэттене, где воздух всегда пах корицей, ванилью и свежим хлебом.
Её первое слово было не «мама» и не «папа», а «звезда». Она сказала его, лёжа в колыбели у окна, глядя куда-то в ночное небо. Куинни, её бабушка, тогда рассмеялась и сказала Джейкобу: «Эта девочка далеко пойдёт. Или высоко». Джейкоб только улыбнулся, вытирая руки о фартук, и ответил: «Главное, чтобы счастливо».
С самого детства Ариана была странной. Не пугающей — нет. Просто немного не от мира сего. Она могла замереть посреди улицы и минуту, две, пять смотреть, как ветер гоняет листья по асфальту. Могла спросить у совершенно незнакомого человека в парке: «У вас дома грустно, да?» — и попасть в точку, от чего человек шарахался, а Куинни потом аккуратно объясняла внучке, что не всем нравится, когда их чувства видят насквозь.
В магловской школе Ариану не понимали. Дети считали её чудаковатой: она разговаривала с цветами на подоконнике, коллекционировала фантики и камешки «с настроением» и могла сказать учительнице, что у той болит голова, ещё до того, как учительница сама это понимала. Ариана не обижалась. «Они просто ещё не научились видеть», — говорила она Куинни, и та тревожно качала головой, потому что знала: её внучка унаследовала не только фамильный дар легилименции, но и что-то гораздо более сильное.
Куинни Голдштейн когда-то была одной из самых известных волшебниц Нью-Йорка. Она умела читать мысли — не так, как обычные легилименты, а мягко, почти неощутимо, как будто просто слышала мелодию чужой души. Когда-то она помогала остановить Грин-де-Вальда — вместе со своей сестрой Тиной, Ньютом Саламандером и ещё одной женщиной, которую в семье вспоминали редко, но с глубоким уважением. Бабушка Сьюзи Фоули. Та самая, что отказалась от метки и погибла.
— Она была очень храброй, — рассказывала Куинни, когда Ариана просила в сотый раз. — Она знала, что идёт на смерть. Но пошла, потому что верила: кто-то должен.
— А ты бы пошла?
Куинни долго молчала, глядя на огонь.
— Пошла бы. И ты, звёздочка моя, тоже пойдёшь. Я знаю.
Ариана тогда не поняла, что это значит. Поймёт позже.
Дедушка Джейкоб был полной противоположностью всей этой магии, тайн и героизма. Толстый, добрый, с вечно испачканными мукой руками и смехом, от которого дребезжали стёкла в буфете. Он не был волшебником — магл, каких поискать. Но именно он стал для Арианы тем человеком, который научил её самому главному: что любовь не зависит от того, есть у тебя палочка или нет.
— Твоя бабушка читает мысли, — говорил он, переворачивая круассаны на противне, — а я читаю по лицам. Вот смотрю на тебя и вижу: ты будешь счастлива, звёздочка. Может, не сразу. Но обязательно.
— Дедушка, ты врёшь, ты не умеешь читать по лицам.
— Умею. Вот смотри: у тебя сейчас лицо говорит «дедушка опять врёт».
И Ариана хохотала так, что соседи стучали по батареям.
По субботам они пекли вместе. Джейкоб доверял ей раскатывать тесто, хотя она вечно всё перемазывала мукой. Куинни стояла у плиты и напевала старые джазовые мелодии. В такие дни квартира над пекарней была самым тёплым местом на всём Манхэттене.
Маму Ариана видела редко. Кэтрин Голдштейн — дочь Куинни и Джейкоба — работала мракоборцем в МАКУСА. Высокая, строгая, с усталыми глазами и длинным шрамом через левую бровь, она приходила домой поздно, а уходила рано. Иногда Ариана не видела её неделями.
— Почему мама не приходит на завтрак? — спросила она однажды, когда ей было шесть.
— Потому что она защищает людей, — ответила Куинни. — Как тётя Тина когда-то.
— А от кого?
— От тех, кто хочет навредить. От тёмных волшебников.
Ариана задумалась.
— Тогда пусть защищает. Но можно я ей оставлю круассан?
Куинни улыбнулась и кивнула.
Кэтрин находила эти круассаны каждое утро на столе. И каждый раз молча съедала, хотя никто не видел. Ариана знала об этом, потому что однажды проснулась раньше обычного и увидела маму стоящей у стола — с круассаном в одной руке и палочкой в другой, ещё в мантии, ещё с каплями дождя на плечах. Кэтрин заметила дочь и замерла. Ариана не сказала ни слова. Просто улыбнулась и убежала обратно в постель.
Они понимали друг друга без слов. Кэтрин не умела говорить «люблю», но Ариана и не требовала. Она видела любовь в том, что мама приходила домой, несмотря ни на что. В том, что поправляла ей одеяло по ночам, думая, что дочь спит. В том, что однажды принесла ей плюшевого нюхлера — крошечного, кривовато сшитого, явно сделанного на заказ в какой-то волшебной лавке.
— Он крадёт сны, — сказала Кэтрин, глядя в сторону. — Плохие. Забирает себе.
Ариана прижала нюхлера к груди.
— Спасибо, мам.
Кэтрин кивнула. И вышла.
Раз в год в Нью-Йорк приезжали Тина и Ньют Саламандеры. Для Арианы это было событие масштаба Рождества и дня рождения одновременно. Ньют привозил с собой какое-нибудь волшебное существо — нюхлера, лунного телёнка, а однажды даже крошечного дракона, который помещался в чайной чашке и чихал искрами. Ариана была в полном восторге.
— Он болен? — спросила она, заглядывая в чашку.
— Простудился, — серьёзно ответил Ньют. — Драконы плохо переносят лондонскую сырость.
— Бедный...
Она осторожно погладила дракончика по голове, и тот перестал чихать. Ньют посмотрел на неё внимательно — тем самым взглядом, которым он смотрел на всех существ, которых считал особенными.
— У тебя очень доброе сердце, — сказал он. — Животные это чувствуют.
— А люди?
— Люди иногда чувствуют хуже. Но ты не переставай.
Тина учила Ариану держать палочку.
— Запястье твёрже. Не дёргай. Локоть прижми. Ариана, ты опять смотришь на бабочку.
— Она красивая...
— Бабочка подождёт. Палочка — нет.
Но Тина всё равно улыбалась. Она была строже Куинни, резче, меньше говорила и больше требовала, но Ариана чувствовала в ней ту же доброту, просто спрятанную глубже. Однажды она спросила:
— Тётя Тина, а страшно было сражаться с Грин-де-Вальдом?
Тина долго молчала.
— Страшно, — сказала она наконец. — Но ещё страшнее было бы не сражаться.
Ариана запомнила это навсегда.
Когда ей исполнилось одиннадцать, пришло письмо. Сова прилетела рано утром и уселась прямо на подоконник пекарни, напугав магловского почтальона. Ариана прочитала письмо дважды, потом трижды, потом выбежала на кухню, размахивая пергаментом.
— Бабушка! Меня приняли!
Куинни обняла её, но в глазах у неё была тревога. Ильверморни был ближе — школа в Массачусетсе, всего в нескольких часах езды. Но Куинни хотела отправить внучку в Хогвартс.
— Там Дамблдор, — сказала она Кэтрин в тот же вечер. — А Хогвартс — самое защищённое место в мире. Если начнётся война... а она начнётся, Кэтрин, ты знаешь...
Кэтрин была категорически против.
— Англия — это океан. Если что-то случится, я даже не смогу трансгрессировать достаточно быстро!
— А если что-то случится в Ильверморни? Там нет Дамблдора. Там нет таких защит.
Они спорили несколько дней. Ариана сидела на лестнице и слушала, обхватив колени руками. Она не плакала — просто ждала.
Всё решили Тина и Ньют. Они приехали специально, и Тина предложила компромисс: Ариана едет в Хогвартс, но на зимние и весенние каникулы отправляется к ним, в Дорсет. Там безопасно, там магический заповедник, и она будет под личным присмотром Тины.
— Я отвечаю за неё, — сказала Тина, глядя Кэтрин прямо в глаза. — Если понадобится — лично явлюсь в Хогвартс и заберу её.
Кэтрин долго молчала. Потом кивнула.
— Если с ней что-то случится...
— Не случится, — твёрдо сказала Тина.
Перед отъездом Куинни позвала Ариану в свою комнату.
— Звёздочка, — сказала она, доставая маленькую бархатную коробочку. — Это тебе.
Внутри лежал кулон. Крошечная серебряная звезда, которая светилась мягким золотым светом — не ярким, а тёплым, как уголёк в камине.
— Я носила её, когда уходила из дома, — сказала Куинни. — Она помогает не заблудиться в темноте.
— Бабушка, я не заблужусь.
— Я знаю. Но пусть будет. На всякий случай.
Ариана надела кулон и больше никогда не снимала.
Джейкоб положил в чемодан пакет с печеньем.
— На первое время. А кончатся — присылай сову, я ещё испеку.
— Дедушка, совы не летают через океан.
— Моё печенье заставит их летать.
Ариана рассмеялась и крепко обняла его — так крепко, что Джейкоб крякнул.
Мама Кэтрин стояла у двери. Она не плакала — Голдштейны вообще редко плакали. Но когда Ариана подошла попрощаться, Кэтрин вдруг обняла её — крепко, сильно, как никогда раньше.
— Возвращайся, — сказала она хрипло.
— Я вернусь, — пообещала Ариана. — Но не навсегда. У меня там будут друзья, я знаю.
Кэтрин кивнула и отпустила её.
Хогвартс оказался огромным и пугающим. Лестницы двигались, портреты разговаривали, а призраки иногда проходили сквозь стены так неожиданно, что Ариана вздрагивала. Но она не потерялась. Она вообще редко терялась — ни в пространстве, ни в людях.
Почти сразу она нашла друзей среди первокурсников. А потом — Лео Беккера, второкурсника с растрёпанными русыми волосами и смешными веснушками. Он первый, кто сказал ей: «Ты не странная, ты как звезда. Светишь, но не всем видно».
Ариана влюбилась сразу. Так, как умеют влюбляться только в одиннадцать — всем сердцем, без оглядки.
С компанией Сьюзи она познакомилась почти случайно. Увидела, как Сьюзи падает на лестнице, и побежала за помощью. Потом сидела в гостиной, пока Сьюзи приходила в себя, и чувствовала странное тепло — как будто она нашла что-то, что искала, сама того не зная.
— Ты странная, — сказала Сьюзи, когда они впервые поговорили нормально. — В хорошем смысле.
— Спасибо. Ты тоже.
И Ариана улыбнулась своей самой светлой улыбкой.
Зимние каникулы она проводила у Ньюта и Тины в Дорсете. Это был старый дом, полный скрипучих половиц, запаха сена и магических существ, живущих в подвале. Ариана обожала его. Она кормила лунных телят из бутылочки, гладила нюхлеров и помогала Ньюту сортировать ингредиенты для зелий.
Вечерами они сидели у камина, и Ньют рассказывал о драконах, фениксах и фестралах. Тина — о мракоборцах, дуэлях и о том, как однажды они с Ньютом чуть не погибли в Париже.
— Тётя Тина, а почему ты стала мракоборцем?
— Потому что хотела защищать тех, кто не может защитить себя.
— Как мама?
— Как твоя мама.
Ариана задумалась.
— Я тоже хочу.
— Успеешь, — сказала Тина и потрепала её по волосам.
Каждый вечер Ариана писала письма — маме, бабушке, дедушке. И каждый вечер сжимала в ладони звёздочку-кулон и думала о том, что где-то там, за океаном, её ждут.
Потом случился Хогсмид.
И Лео погиб.
Ариана не разговаривала три дня. На четвёртый день она пришла в гостиную Гриффиндора, села рядом с Питером — просто потому что он оказался ближе всех — и сказала:
— Он меня любил. И я его. Этого никто не отнимет.
Питер не знал, что ответить. Просто кивнул.
С этого дня Ариана изменилась. Она не стала жёстче или злее — наоборот. Будто решила компенсировать миру всю жестокость, которую видела, и стала ещё добрее. Ещё мягче. Ещё светлее.
Она помогала всем. Лили — с зельями. Джеймсу — с планами тренировок (хотя он вечно их путал). Сириусу — молча, просто сидела рядом, когда он думал о Регулусе. Римусу — приносила книги из библиотеки, зная, что он не всегда может ходить туда сам. Марлин и Мэри — смешила, когда они грустили.
А ещё она видела.
Сны. Предчувствия. Обрывки будущего.
Сначала она думала, что это просто совпадения. Но когда начала записывать сны в дневник, подаренный Куинни, поняла: слишком многое сбывается. Она видела смерть Лео за неделю до Хогсмида. Просто не поняла. Видела Беллатрису в коридоре Хогвартса. Видела огонь. Видела крысу.
Особенно — крысу.
Она не знала, что это значит. Но знала: это важно.
Однажды она сказала Сьюзи: «Не верь Крысиному Королю». Сьюзи не поняла. Ариана не объяснила — не могла. Это было как читать последнюю страницу книги, которую все ещё пишут. Одно неверное слово — и сюжет изменится. Не в лучшую сторону.
Иногда по ночам она стояла у окна астрономической башни и смотрела на звёзды. Они были такими же, как над Манхэттеном — яркими, холодными и вечными. Она сжимала в ладони кулон и думала о доме. О том, как дедушка печёт свой фирменный яблочный пирог. О том, как бабушка напевает джаз у плиты. О том, как мама поправляет ей одеяло, думая, что она спит.
Ариана знала: она не вернётся домой.
Знала — и не боялась.
Потому что у неё был дар. Тяжёлый, странный, иногда пугающий. Но она знала, зачем он ей. Не для того, чтобы спастись. Для того, чтобы спасти других.
В своём дневнике она написала — на последней странице, самым мелким почерком:
«Если ты читаешь это, значит, меня уже нет. Не плачьте. Я знала. И всё равно выбрала бы Хогвартс. И всё равно выбрала бы вас. Передайте маме, что я её не виню. Передайте бабушке, что звёздочка не погасла. Она просто ушла домой. Передайте Лео, что я его помню. Передайте Сьюзи, чтобы берегла свой свет. И передайте Питеру... передайте, что я его простила. Заранее».
Больше она ничего не написала.
Когда наступил выпускной, Ариана сидела в заднем ряду и смотрела, как её друзья получают дипломы. Сьюзи — бледная, но с улыбкой. Сириус — растрёпанный и гордый. Джеймс — сияющий. Лили — спокойная. Римус, Марлин, Мэри, Питер.
Она хлопала громче всех.
А когда зал начал расходиться, подошла к Сьюзи и сказала:
— Спасибо.
— За что?
— За то, что была мне другом.
Сьюзи нахмурилась.
— Ари, мы ещё увидимся.
Ариана улыбнулась своей самой светлой улыбкой.
— Конечно, — сказала она. — Обязательно.
И где-то глубоко внутри знала, что это неправда.
Но ей было не страшно.
В конце концов, звёзды не умирают. Они просто уходят туда, где их свет нужнее.
____________________________
немного поменяла стиль письма, теперь вместо коротких предложений и больших количеств абзацев, будут длинные и лучше расписанные, как вам?
не забывайте голосовать за главу и комментировать
люблю, мэлли