Призрачный дар Шеола

Алексей

Оперативный стол был завален картами, распечатками и старыми манускриптами, которые Александр Романович притащил из архива ещё утром. Я разглядывал вентиляционную шахту, отмеченную красным пунктиром, — узкую, около метра в диаметре, с двумя поворотами под прямым углом. Если Матвей не ошибся, она выведет нас прямо к лабораторному крылу. Если ошибся — или если его раскрыли — мы окажемся в ловушке.

Мария вошла в комнату в полной экипировке: бронежилет, «Спектр» на лбу, «Тишина» на запястье. Следом шагнул Дмитрий — психолог заставы, который в гражданской жизни предпочитал свитера и джинсы, но сегодня надел форму наравне со всеми.

— Сводный отряд готов, — доложила она. — Антон и Глеб ждут у главного входа. Евгений Иванович проверяет барьерное снаряжение. Игорь остаётся с матерью Юлианны и котами.

— Как она?

— Держится. Сказала, что если мы не вернём её дочь, она сама пойдёт штурмовать бункер. С переноской в одной руке и пистолетом в другой.

— А Инесса?

— Под домашним арестом. Я приставила к ней двоих. Она пыталась спорить, говорила, что её способности пригодятся в бою.

— Она рассказала мне всё, — сказал я. — Про сыворотку. Про Олега. Про то, как они планировали использовать её против Юлианны. Мне показалось, она искренне раскаивается.

— Раскаивается — не значит реабилитирована, — отрезала Мария. — После операции будем решать.

Дмитрий кашлянул.

— Я говорил с ней сегодня утром. Она напугана. Не тем, что её могут наказать, — она боится, что вы все погибнете, а она останется одна. Это не оправдание, но она не враг. Просто запутавшийся человек.

— Ты слишком добрый, — бросила Мария, но без злости. Она посмотрела на него, и на секунду её лицо смягчилось.

— Доброта — не слабость.

— Знаю. Именно поэтому ты здесь.

В соседней комнате Александр Романович и Вершинин склонились над старыми текстами. Профессор поправлял очки и водил пальцем по строкам корякского манускрипта, зачитывая вслух фрагменты на языке, которого никто из нас не понимал.

— Ритуал описан здесь, — сказал он, отрываясь от текста. — «Песнь закрытия врат». Его проводили всего дважды за всю историю, и оба раза — чтобы запечатать прорыв, а не чтобы закрыть Арку навсегда.

— В чём разница? — спросила Мария.

— Прорыв — временное истончение границы. Арка — сама дверь. Закроете дверь — души перестанут проходить очищение и начнут застревать здесь. Тысячи Застрявших. А энергии, которая сейчас циркулирует через Арку, нужно будет куда-то деться. — Он снял очки и потёр переносицу. — Если ритуал проведут неправильно, взрыв уничтожит всё в радиусе ста километров.

— Родзаевский утверждает, что всё рассчитал, — заметил я.

— Родзаевский — врач, а не шаман. Он изучил теорию, но никогда не проводил ритуал. Он не знает, как поведёт себя Арка. Никто не знает.

Вершинин кивнул:

— С точки зрения физики, закрытие портала вызовет коллапс энергетического поля. Представьте, что резко перекрываете мощную реку. Вода найдёт другой выход — или снесёт плотину.

— Значит, мы должны остановить его до того, как он начнёт, — подвёл итог я.

— Именно, — подтвердил Александр Романович. — Потому что если он начнёт — остановить будет почти невозможно.

В ангаре у вертолёта Надежда проверяла двигатель. Её длинные каштановые волосы были убраны в тугую косу, руки в карманах комбинезона, но я видел, как она напряжена.

— Готова? — спросил я.

— Всегда готова. Двигатель, лопасти, топливо — всё проверено дважды. Если понадобится эвакуация, подниму машину за тридцать секунд.

— Ты когда-нибудь боялась?

Она усмехнулась:

— Я служила в Усть-Хайрюзово. Там ветры такие, что вертолёт кидает, как щепку. После этого бояться уже глупо.

— Но ты всё равно здесь.

— Да. Потому что вы — моя семья. А семью не бросают.

Я сжал её плечо. Она не ответила, но мы оба знали, что чувствуем одно и то же. Страх. Надежду. Решимость.

В общей комнате Антон проверял снаряжение резкими, отрывистыми движениями — он нервничал. Глеб сидел на диване с альбомом для рисования.

— Ты как? — спросил Глеб.

— Нормально. Просто это не учебная тревога. Там будут настоящие люди с оружием. Я никогда не стрелял в людей. В духов — да. В одержимых — да. Но в обычных...

— Они не обычные, — перебил Глеб. — Они похитили мать Юлианны. Угрожали всем нам. Пытались уничтожить заставу. Если мы не остановим их сейчас, они убьют кого-нибудь. Может быть, всех нас.

Антон посмотрел на него. Мальчик, который полгода не говорил ни слова, теперь смотрел твёрдо и спокойно.

— Ты прав, — сказал Антон. — Ты прав.

В комнате отдыха, переоборудованной под временное убежище, Светлана Евгеньевна сидела на диване. Переноска с котами стояла у её ног — Соня и Ричард жались друг к другу и тихо мяукали. Игорь стоял у двери, проверяя оружие.

— Вы бывший пограничник, — сказал он. — Вам не привыкать к опасности.

— Когда опасность грозит мне — это одно. Когда опасность грозит моей дочери — совсем другое. — Она погладила переноску. — Я должна быть там, с ней.

— Вы нужны ей здесь. Живой. Когда мы вернём её, вы будете первым человеком, которого она увидит.

Она подняла на него глаза.

— Вы вернёте её?

— Да. — Игорь сжал автомат. — Чего бы это ни стоило.

Олег Рябов бежал с заставы за час до того, как Мария приказала его арестовать. Передатчик в кармане, оружие в кобуре, ненависть в сердце. Он знал, что его раскрыли, знал, что Матвей предал их, знал, что план провалился. Но у него оставался Родзаевский.

Добравшись до бункера, он прошёл через посты охраны и вошёл в кабинет главы «Чистоты».

— Ты опоздал, — сказал Родзаевский, не оборачиваясь.

— Меня раскрыли. Матвей сдал всех. Инессу, меня, весь план.

— Я знаю.

— И что теперь?

Родзаевский повернулся. В его холодных серых глазах не было ни гнева, ни страха — только спокойная уверенность человека, который давно перестал удивляться.

— Теперь мы сражаемся. У нас есть преимущество: мы знаем, что они придут. Мы подготовим встречу.

— А Матвей?

— Матвей сделает то, что должен. — Родзаевский помолчал. — А если нет — ты знаешь, что делать.

Олег кивнул. Он знал.

Юлианна

В камере было тихо. Я сидела на койке и смотрела в стену, думая о том, что где-то там, за бетонными перекрытиями, мои друзья готовятся к штурму. Нинвит молчал, но я чувствовала его присутствие. Он ждал.

— Я не могу, — прошептала я. — Уже трижды пыталась.

«Знаю. Они вкололи тебе усиленную дозу Подавителя. Он везде — в крови, в мышцах. Связывает меня, как цепями».

— Это навсегда?

«Нет. Доза временная. Она ослабнет через несколько часов. Может быть, раньше, если ты поможешь мне».

— Как?

«Слушай. Подавитель блокирует связь между нами, но он не может блокировать твою душу. Твоя энергия всё ещё с тобой. Просто ты привыкла черпать её через меня, а теперь должна научиться черпать её напрямую. Закрой глаза».

Я закрыла — и камера исчезла. Я стояла в бескрайней тундре под звёздным небом, в том самом месте, где нинвит впервые явился мне во сне. Он был здесь: высокий, с лицом, разрисованным тёмной краской, с бубном в одной руке и ритуальным ножом в другой. Его жёлтые глаза смотрели спокойно и терпеливо.

«Смотри».

Он поднял руку, и над его ладонью вспыхнул голубоватый огонёк — дрожащий, как светлячок. Огонёк отделился и поплыл ко мне.

«Возьми его. Это твоя энергия. Не моя — твоя. Та, что была в тебе с рождения. Подавитель не может её тронуть. Он создан, чтобы душить меня, а не тебя. Ты всегда была сильнее, чем думала. Просто поверь в это».

Я сжала пальцы. Огонёк погас, но тепло осталось. Я открыла глаза — камера снова была вокруг, бетонные стены, холодный свет, гул вентиляции. Но теперь я чувствовала что-то новое. Тепло, которое исходило не от нинвита, а от меня самой.

Я встала, подошла к двери, положила ладонь на холодный металл. Закрыла глаза, представила, как тепло течёт из груди в руку, собирается в ладони, превращается в барьер. Выбросила руку вперёд — и на секунду воздух передо мной дрогнул, замерцала голубоватая плёнка, тонкая, почти прозрачная, но настоящая. Она продержалась ровно секунду и рассыпалась искрами.

«Хорошо. Очень хорошо. Ты справилась».

— Этого недостаточно.

«Достаточно для начала. Когда действие сыворотки ослабнет, ты сможешь больше. А пока тренируйся. Каждый раз, пробуя, ты становишься сильнее».

— Спасибо, — прошептала я.

«Не благодари. Я делаю это ради себя. Если ты умрёшь, я умру вместе с тобой. — Он замолчал, а потом добавил тише: — Но ещё я делаю это ради тебя. Ты — мой дом. И я не хочу терять свой дом».

В его голосе было что-то, чего я никогда раньше не слышала. Нежность. Или благодарность. Впервые за долгое время я почувствовала, что мы не враги, а союзники. И мы будем сражаться вместе, потому что сегодня всё решится. Сегодня мы либо победим, либо погибнем.

Третьего не дано.