Призрачный дар Шеола

Юлианна

Учебный корпус встретил меня запахом старых книг, разогретого пластика и чего-то едва уловимого — не то сушёных трав, не то полыни, не то озона после грозы. Я переоделась в форму — чёрную, без знаков различия, — и теперь ничем не отличалась от остальных: такая же тень в коридоре, такой же винтик в механизме, который жил своей жизнью уже много лет.

Коридор был широким, с серым линолеумом и стенами, выкрашенными в спокойный бежевый. На стенах висели плакаты — не те, что обычно клеят в школах, с таблицей умножения или портретами классиков, а плотные, глянцевые, с детальными изображениями духов. Каждое существо было подписано: имя, народ, к которому оно относилось, ступень опасности, цвет ауры. Рядом с плакатами, под стеклом, в неглубоких стендах лежали амулеты — старые, потемневшие от времени, с вырезанными на кости рунами, с бусинами из вулканического стекла, с перьями, привязанными к кожаным шнуркам. Я на секунду остановилась перед одним из них — маленькой фигуркой ворона, вырезанной из моржового клыка, — и почувствовала, как правый глаз потеплел. Дух внутри меня узнал этот предмет. Не знаю, откуда, но узнал.

Двери в аудитории были стеклянными, с матовыми полосами, и за ними уже собирались люди. Я вошла и села за парту — не слишком близко, чтобы не привлекать внимания, и не слишком далеко, чтобы видеть и слышать. Парты были современными, с сенсорными панелями, вмонтированными в столешницы, а на стене висел большой голографический экран, пока ещё тёмный. Рядом с доской стоял автомат с информацией — высокий серебристый цилиндр с интерфейсом на русском, английском и корякском, — и тихо жужжал, выдавая кому-то распечатку.

Преподаватель вошёл ровно в девять. Александр Романович — сухощавый, с седой бородкой, в очках-половинках, которые он то и дело поправлял на носу, — выглядел как университетский профессор, случайно попавший на военную заставу. Он положил на стол папку, поправил очки и обвёл аудиторию цепким взглядом, который, казалось, проникал сквозь кожу.

— Итак, — начал он, и голос у него оказался неожиданно глубоким, с лёгкой хрипотцой, — у нас пополнение. Юлианна, если вы не поняли чего-то из вводного инструктажа — не стесняйтесь спрашивать. Здесь нет глупых вопросов. Есть только вопросы, которые могут стоить вам жизни.

Я нервно кивнула.

— Сегодня мы начнём с основ, — продолжил он и взмахнул рукой. Голографический экран ожил, показывая карту Камчатки. — Вы уже знаете о нинвитах — тёмных духах из корякской мифологии. Но Камчатка — это плавильный котёл. Здесь веками жили ительмены, эвены, чукчи, алеуты. У каждого народа — свой пантеон, свои представления о мире духов и свои способы с ними бороться.

Он коснулся экрана, и карта сменилась изображением. Существо на нём было высоким, с длинными, словно вытянутыми конечностями, и головой, увенчанной чем-то вроде рогов.

— Камули, — сказал Александр Романович, — горный дух ительменов. Обитает на сопках и вулканах. Может сбить путника с пути, запутать, завести в гиблое место. Ительменские шаманы носили амулеты из кости и вулканического стекла, чтобы защититься от него. Одежда их была простой — меховые кухлянки, расшитые подшейным волосом оленя, — но каждый узор на ней имел значение. Каждая линия была руной.

Он снова коснулся экрана, и появилось новое изображение — дух-оборотень, менкв, чьё тело перетекало из человеческой формы в звериную и обратно, словно дым.

— Эвены верили, что такие духи могут принимать облик человека или зверя и питаться чужим страхом. В некоторых рассказах у менквов только один глаз посреди лба и рот сзади. Они высокие и очень сильные, но глупые, поэтому их легко обмануть. Им почти невозможно нанести урон, есть только одно слабое место, однако где оно находится можно узнать только с помощью магии. Чаще их побеждают хитростью. Когда они умирают, из их органов возникают острова, холмы, реки.

Эвенские шаманы — проводники душ — носили ритуальные пояса с костяными подвесками и могли говорить с предками, входя в транс под ритм бубна.

Он перелистнул ещё, показывая урилда — подземную тварь, действующую стаей, — и алеутского морского духа, который крадёт души у рыбаков. Я слушала, записывала, пыталась запомнить всё, но мысли то и дело соскальзывали в сторону. Слишком много информации. Слишком много нового.

— На сегодня всё, — сказал Александр Романович, и я вздрогнула. — Перерыв пятнадцать минут. Потом руны с Денисом.

Я вышла в коридор и остановилась у стенда с амулетами. Рядом со мной, тихо ступая, появился Глеб. Он встал так близко, что я почувствовала исходящий от него слабый запах хвои, и начал рассматривать всё тот же амулет с вороном. Через минуту он молча указал на него пальцем и посмотрел на меня.

— Красивый, — сказала я. — Ты что-то о нём знаешь?

Он покачал головой, но его ладонь, лежавшая на стекле, чуть заметно засветилась — тем самым белым светом, о котором говорил Антон. Свет был слабым, едва уловимым, но я видела его. Глеб заметил мой взгляд, отдёрнул руку и быстро ушёл.

Занятия по рунам проходили в соседней аудитории, которая больше напоминала мастерскую. Стены здесь были увешаны схемами, таблицами и образцами рунических вязей. У окна стоял длинный стол с разложенными на нём инструментами: резцами, костяными пластинами, баночками с краской. Преподаватель, Денис, оказался молодым парнем с татуировкой на пол-лица и руками, исписанными знаками от пальцев до локтей. Он говорил быстро, энергично, и от него исходило ощущение человека, который нашёл своё призвание и теперь не может остановиться.

— Руны — это не просто рисунки, — сказал он, показывая нам базовые знаки. — Это проводники. Каждая линия, каждый завиток резонирует с определённой частотой. Если вы думаете о постороннем, руна не сработает. Если боитесь — сработает, но не так, как нужно. Поэтому, когда вы чертите, вы должны быть пустыми. Как... как стакан, в который можно налить что угодно.

Я попробовала. Первая руна вышла кривой. Вторая — лучше. Третья засветилась слабым голубым светом, и Денис, проходя мимо, одобрительно кивнул.

— Неплохо для первого раза.

После обеда наступила физподготовка. Полигон находился за учебным корпусом и представлял собой комплекс из беговых дорожек, полосы препятствий и нескольких тренажёров. Инструктор — коренастый мужчина по фамилии Громов — гонял нас до седьмого пота. Я бежала третий круг, когда заметила её. Интуитивно, по описанию Евгения Ивановича, я поняла, что это та самая Инесса.

Инесса стояла у края дорожки, скрестив руки, и смотрела на меня. Высокая, с длинными тёмными волосами, собранными в высокий хвост. Её правый глаз был ярко-зелёным, как малахит, и светился — не слабо, как мой, а открыто, нагло. Она носила ту же чёрную форму, что и все, но на ней она сидела иначе — словно была сшита на заказ.

— Новенькая? — спросила она, когда я поравнялась с ней. Голос у неё был низкий, с ленивой растяжкой.

— Новенькая, — ответила я, не сбавляя темпа.

— Посмотрим, на что ты способна.

Она сорвалась с места и побежала рядом. Я не ожидала этого, но инстинктивно ускорилась. Мы бежали плечом к плечу, и я чувствовала, как внутри разгорается азарт — тот самый, которого я не испытывала со времён походов на Ганальские востряки. Я не хотела обгонять. Но и проигрывать не хотела.

Она была быстрее. Но я была упрямее.

На последнем круге, когда Громов уже свистел, подгоняя нас, я сделала рывок и вырвалась вперёд. Всего на полшага. Но этого хватило.

— Неплохо, — сказала Инесса, останавливаясь и тяжело дыша. Её глаз горел ярче прежнего. — Для новенькой.

— Спасибо.

— Это не комплимент. Просто констатация факта.

Она развернулась и пошла к скамейке, где оставила полотенце. Я проводила её взглядом и вдруг поняла, что Евгений Иванович был прав. Она действительно могла сожрать. Но, кажется, я ей пока что не не понравилась. Или, наоборот, понравилась. Кто бы знал.