Призрачный дар Шеола

Юлианна

Я проснулась от стука в дверь — негромкого, но настойчивого, как будто стучавший знал, что я всё равно не сплю. Так оно и было. Я лежала, глядя в серый потолок, уже час, а может, и больше, слушая, как ветер гудит в вентиляции и как где-то за стеной, в соседней комнате, кто-то ходит — размеренно, тяжело, словно мерит шагами свою камеру.

— Подъём, — раздался мужской голос из коридора. — Завтрак через двадцать минут.

Я села на кровати. Голова не болела — впервые за долгое время. Правый глаз видел чётко, но цвета были другими: стены казались не серыми, а зеленоватыми, как будто покрытыми тонким слоем мха, оконный проём отливал синевой, а собственные руки выглядели так, словно я смотрела на них сквозь бутылочное стекло. Я моргнула — и всё вернулось к норме. Почти.

Комната была маленькой и почти пустой. Кровать, стол, шкаф, тумбочка с лампой. На столе — график занятий, который я вчера даже не стала читать. Мои вещи лежали на стуле аккуратной стопкой: я распаковала их перед сном, пытаясь занять руки и не думать о том, где я и зачем. Фотография котов стояла на тумбочке — Соня и Ричард смотрели в камеру с тем же выражением вечного удивления, с каким я сама смотрела сейчас на эту комнату.

Я натянула джинсы и толстовку, собрала волосы в хвост и вышла в коридор.

Столовая находилась в отдельном корпусе, соединённом с жилым крытым переходом. Я шла по нему и смотрела в окно — на сопки, на серое небо, на колючую проволоку поверх бетонного забора. Где-то там, за туманом, была Арка, и я чувствовала её — не глазом, а чем-то более глубинным, как чувствуют приближение грозы.

В столовой уже были люди. За отдельным столом у окна сидела группа детей — пятеро, все в одинаковых чёрных футболках, — и о чём-то тихо переговаривались. Самому младшему на вид было лет восемь, старшему — около тринадцати. Подростки заняли два стола в центре зала; они вели себя громче, смеялись, спорили, кто-то кидался хлебными крошками. У стены, за небольшим столом, сидели трое — старик с посохом, молодой парнишка и мальчик, — и я направилась к ним, потому что больше свободных мест не было.

— Можно? — спросила я, ставя поднос.

— Садись, — ответил парень лет шестнадцати, высокий, с острыми скулами и копной тёмных волос. Он ел завтрак с такой скоростью, будто его не кормили неделю. — Ты новенькая, что ли?

— Новенькая.

— Давно пора. А то здесь со скуки сдохнуть можно. Меня Антон зовут. Я здесь уже восемь месяцев.

— А я Евгений Иванович, — добавил пожилой мужчина, сидевший напротив. Ему было лет семьдесят, не меньше, — седой, сутулый, с обветренным лицом и большими, натруженными руками. Рядом с ним, прислонённая к столу, стояла светящаяся трость. — Можно просто дядя Женя, если хочется. Я здесь всего месяц.

— Юлианна, — сказала я. — Приятно познакомиться.

Третьим за столом был мальчик лет десяти — худой, бледный, с большими тёмными глазами, которые смотрели куда-то сквозь стены. Он сидел, поджав под себя одну ногу, и рисовал что-то на салфетке — круги, линии, узоры, смысл которых был понятен только ему. На мой взгляд он не ответил, только коротко кивнул, когда я поздоровалась.

— Это Глеб, — сказал Антон, понизив голос. — Он не разговаривает. Не потому что не может, а потому что не хочет. После того, что случилось в его интернате, я бы тоже, наверное, заткнулся.

— А что случилось?

Антон бросил взгляд на Глеба — тот не реагировал, продолжая рисовать, — и ответил:

— Дух проснулся во время игры на площадке. Дети шумели, бегали, а у него началась мигрень. А потом — вспышка. Он никого не убил, но качели оплавились, горка треснула пополам, а пара воспитателей до сих пор заикаются. После этого его и перевели сюда. Из детдома — прямиком на заставу.

Я посмотрела на Глеба. Он оторвался от салфетки и встретил мой взгляд — спокойно, без тени смущения или страха. Я не стала отводить глаза. Через пару секунд он моргнул, и я заметила, как в глубине его зрачков что-то вспыхнуло — слабое, белое, как отблеск молнии.

— Привет, — сказала я. — Я Юлианна.

Он кивнул и отвернулся.

— А почему вы все сидите за одним столом? Аутсайдеры? — спросила я, оглядываясь на детей и подростков.

— Не совсем, — сказал Антон. — Вообще-то на заставе есть группы по возрасту. Дети, подростки, взрослые. И занятия у всех отдельные. Но мы всё равно пересекаемся — на физподготовке, на полигоне, в столовой. А мы втроём... — он кивнул на Глеба и Евгения Ивановича, — мы как-то сами собой сбились в одну компанию. Не по возрасту, а по обстоятельствам.

— В каком смысле?

— Мы все — новички, — пояснил Евгений Иванович, помешивая чай. — Антон здесь восемь месяцев, но его дух до сих пор нестабилен. Я всего месяц. Глеб — полгода, но у него особая ситуация. Мы те, кто ещё не научился контролировать то, что внутри. Вот и держимся вместе. Есть ещё одна девушка — Инесса, характер у неё скверный бывает, может и сожрать. Редко появляется в общей массе, у неё сильный дух, но трудно поддаётся контролю, часто на индивидуальных занятиях с Алексеем.

— А остальные? — я кивнула в сторону детей и подростков.

— Они уже справляются, — сказал Антон. — У них духи послабее или просто характер полегче. А мы — тяжёлая артиллерия.

— Или бракованная партия, — добавил Евгений Иванович с усмешкой.

— Не наговаривайте на себя, — сказала я. — Вы просто... особенные.

— Это точно, — хмыкнул Антон. — Особенные. Мне нравится.

— А что у всех за духи? — спросила я. — Алексей говорил, что они разные. Что каждый даёт какую-то способность.

— У меня охотник, — сказал Антон. — Корякский. Я слышу зверей за пару километров и бегаю быстрее, чем надо.

— А у вас? — спросила я Евгения Ивановича.

— Шаман, — сказал он, поглаживая трость. — Эвенский. Трость — его проводник. Когда нужно, я втыкаю её в землю, и вокруг меня образуется купол. Духи не проходят. Люди, правда, тоже, но это уже детали.

— А у Глеба — свет, — добавил Антон. — Белый. Когда он его выпускает, духи просто исчезают. Но он этого боится. После детдома — сам понимаешь.

Я понимала.

После завтрака, когда мы выходили из столовой, меня догнал Алексей.

— Чуть не забыл, — сказал он, протягивая мне свёрток. — Это форма. Здесь все ходят в одинаковой одежде. Чёрная, без знаков различия. Практично, удобно и не привлекает внимания.

Я развернула свёрток. Куртка, штаны, футболка — всё чёрное, плотное, с укреплёнными швами. Без нашивок, без имён, без ничего.

— Как в армии, — заметила я.

— Примерно. Только в армии платят больше.

— Спасибо.

Он помолчал, будто хотел добавить что-то ещё, но передумал. Развернулся и ушёл — быстрым, чётким шагом.

Я проводила его взглядом и пошла переодеваться. Впереди был долгий день.