Призрачный дар Шеола

Алексей

Дом был пятиэтажный, из тех, что ставили в две тысячи четырнадцатом для сотрудников ведомств, — аккуратный, современный, с панорамными окнами и бежевым сайдингом, который в вечернем тумане казался серым. Северо-Восток, новый район, распланированный с геометрической чёткостью: три дома жёлто-бежевые, три — красно-бежевые, ещё три — оранжево-бежевые, и так по кругу, словно кто-то раскрасил карту цветными карандашами. Местные называли это место «цветным районом», и выглядело оно почти весело — если не знать, кто здесь живёт.

ФСБ-шные дома. Здесь селили действующих, отставников, семьи погибших, иногда выдавали квартиры за выслугу лет. Встречались, впрочем, не только фэсбэшники — попадались и подводники, и военные врачи, и прочие люди, привыкшие к тишине и порядку. Соседи здесь были тихие, смотрели друг на друга вежливо, но чужих замечали сразу и провожали взглядом до самой двери. На каждом подъезде висела видеокамера — я знал об этом и не поднимал головы, когда заходил во двор. В конце концов, мне нечего было скрывать от камер. Почти нечего.

Между домами располагались две детские площадки, выглядевшие так, будто по ним прошёлся медведь. Несколько медведей. Возможно, целая орда медведей со слонами в придачу: горки продавлены, качели перекошены, мусорные баки погнуты, а резиновое покрытие усеяно песком и какими-то щепками. Пара скамеек ещё уцелела, но сидеть на них было то ещё удовольствие — досок местами не хватало, и в темноте можно было запросто провалиться. Ветер гнал по двору обрывки целлофановых пакетов, и в свете фонарей они напоминали мелких зверьков, перебегающих от куста к кусту.

Я прошёл через двор к четвёртому дому. На углу, у самого подъезда, стояла старушка в пуховом платке, а рядом с ней сидела такая же старая, пушистая собака неопределённой породы — не то болонка, не то спаниель, не то помесь того и другого с диваном. Обе проводили меня взглядом — долгим, цепким, оценивающим. Я кивнул старушке. Она не ответила, только пожевала губами и перевела взгляд на собаку, словно спрашивая у неё мнения. Собака зевнула. Входную дверь я открыть не успел — она распахнулась сама, выпуская соседку с ребёнком и громоздкой коляской, и я проскользнул внутрь, мысленно поблагодарив совпадение. Повезло.

Второй этаж. Дверь была самой дешёвой, от застройщика, — металлическая, с глазком и стандартным замком, который вскрывался за полминуты, — но за этой дверью находился объект третьей ступени, фиолетового цвета, и Вязь на моей левой руке орала об этом, пульсируя с такой силой, что я чувствовал каждый удар, как будто кто-то молотил кулаком изнутри.

Я прижался лбом к холодному металлу и закрыл правый глаз. Левый видел только дверь, но Вязь давала больше: она резонировала с чем-то, что находилось внутри квартиры, — не с сердцем, с духом. Он был активен. Он говорил с ней. И, судя по тому, как дрожала Вязь, разговор шёл уже не первый час.

Я отступил на шаг и нажал на звонок.

Тишина. Потом шаги — медленные, неуверенные, как будто она шла через силу, держась за стену. Пауза у двери. Она смотрела в глазок.

— Кто там? — голос глухой, напряжённый, с хрипотцой после долгого молчания или, может быть, крика.

— Меня зовут Алексей. Я из Службы по контролю аномальных явлений. Откройте, пожалуйста.

Пауза. Я знал, о чём она думает: незнакомый мужик, вечер, какая ещё служба? Сейчас пошлёт. Или вызовет полицию. Или, что вероятнее с её духом, запустит чем-нибудь тяжёлым.

— У вас есть удостоверение? — спросила она.

Я достал корочку и поднёс к глазку. СКАЯ — Служба контроля аномальных явлений. Герб, печать, моя фамилия. Выглядело как липа, но для таких случаев и делалось: солидно, непонятно и с лёгким налётом государственной тайны.

— Это шутка? — спросила она. — Вы из полиции?

— Нет. Я из организации, которая занимается тем, что происходит с вашим правым глазом.

Тишина. На этот раз — долгая, наполненная только её дыханием за дверью. Учащённым, неровным, с присвистом на вдохе.

— Откуда вы знаете про глаз? — спросила она почти шёпотом, и в этом шёпоте было больше ужаса, чем в любом крике.

— Потому что у меня на левой руке есть кое-что, что реагирует на таких, как вы. Я знаю, что вы видите. Я знаю, что у вас болит голова. Я знаю, что сегодня вы видели тень, которая говорила с вами. Я могу всё объяснить. Но не через дверь.

Щелчок замка. Дверь приоткрылась — на цепочке, осторожно, — и в щели показалось лицо. Бледное, с тёмными кругами под глазами, осунувшееся. Глаза — разные: левый, зелёно-карий, смотрел на меня с животным страхом, а правый, с ярко-карим, уходящим в голубоватый отлив, — смотрел иначе. Он смотрел сквозь. Вязь обожгла мне запястье, и я сжал зубы, чтобы не отдёрнуть руку.

— Покажите руку, — сказала она.

Я закатал левый рукав. Вязь горела голубым — ярко, как никогда за последние годы, руны от запястья до плеча пульсировали светом, и этот свет отражался в её правом глазу, смешиваясь с его собственным мерцанием. Она посмотрела на мою руку, потом — на свою правую ладонь, как будто ожидала, что у неё тоже сейчас что-то засветится.

— Что это? — спросила она.

— Печать. Она блокирует духа внутри меня. И она загорается, когда рядом другой дух. Например, тот, что сидит в вас.

Она подняла глаза. Теперь в них был не только страх — что-то ещё, смутное, на грани узнавания.

— Вы знаете, что со мной?

— Знаю. И я могу помочь. Но для этого мне нужно войти.

Она помедлила ещё секунду, а потом сняла цепочку и открыла дверь.

В квартире пахло чаем и табаком — странно, она не курила, и этот запах был чужим, словно его принесло сквозняком из чьей-то чужой жизни. Я вошёл, разулся, прошёл внутрь и сразу оценил обстановку: просторная прихожая, кухня справа, одна комната прямо и ещё одна слева. Чисто, уютно, хотя местами недоделки по ремонту — полоска незакреплённого плинтуса у стены, розетка, висящая на проводах. На кухонном столе — кружка с остывшим чаем и куча упаковок от таблеток: обезболивающие, противомигренозные, что-то ещё, что я не успел разобрать. У окна в спальне — пустое место, от которого фонило остаточным присутствием, и я понял: тень стояла именно там.

Я прошёл на кухню и сел за стол. Юлианна последовала за мной, скрестив руки на груди. Она была в домашней футболке и свободных штанах с леопардовым принтом, босиком, с волосами, собранными в небрежный пучок, из которого выбивались пряди. Выглядела так, будто не спала неделю. И, судя по тому, что я знал о третьей ступени, — возможно, так оно и было.

— Как вы узнали мой адрес? — спросила она.

— У нас есть датчики. Они фиксируют пробуждение духа. Сегодня в этом районе зашкалило. Также у нас есть досье на вас и на вашу семью. Зная вашу историю, было ожидаемо, что всё к этому приведёт.

Она медленно выдохнула и опустилась на стул, словно ноги перестали держать.

— Вы сказали — дух. Какой дух?

— Нинвит, — сказал я. — Слышали такое слово?

Она промолчала, только качнула головой.

— Корякская мифология. Нинвиты — это злые духи, которые вселяются в людей и вызывают боль, безумие, странное поведение. Они могут говорить с носителем, могут влиять на его мысли, могут...

— Подождите, — перебила она. — Вы хотите сказать, что во мне сидит злой дух?

Я кивнул. Она засмеялась — нервно, коротко, невесело, — и в этом смехе слышался надрыв человека, который уже не знает, чему верить.

— Вы понимаете, как это звучит? Я думала, у меня мигрень. Я думала, у меня депрессия. Или что я по-тихой схожу с ума. Я к психологу ходила. А вы говорите — дух. Как в каком-нибудь сериале...

— Психолог помог?

Она замолчала. Я продолжил:

— Ваш психолог заметила, что вы улыбаетесь, когда рассказываете о смерти отца. Ваша мимика шла вразрез с чувствами. Так?

Юлианна подняла на меня глаза. Теперь в них был страх — уже не панический, а осознанный, глубокий, как вода в колодце.

— Откуда вы знаете?

— Попросили информацию из вашего профиля.

На кухне стало тихо. В окно по-прежнему давил туман, и где-то далеко, наверное над Укой, светила Арка, хотя никто из нас не мог её видеть. А здесь, в этой квартире на Северо-Востоке, сидели два человека, внутри каждого из которых жил чужой — древний, злой, ждущий. И оба пока не знали, что они не просто носители. Что они — часть чего-то большего. Что охота уже началась.

— Почему он во мне? — спросила она наконец.

— Это длинная история. Я расскажу. Но сначала ответьте: что он сказал вам сегодня?

Она помолчала, глядя в кружку с остывшим чаем, и кружка чуть заметно дрожала в её пальцах.

— Он сказал, что я готова и что всё остальное — позже. И ещё — он назвал своё имя. Нинвит.

Я кивнул. Вязь на левой руке продолжала светиться, и дух внутри меня — тот, что спал двадцать шесть лет, — проснулся и слушал. Он узнал собрата.

— Это только начало, — сказал я. — Дальше будет сложнее.

— Что мне делать? — спросила она.

Я посмотрел ей в глаза. Левый — зелёно-карий, испуганный, живой. Правый — медовый, с голубым отливом и двумя жёлтыми огоньками в глубине, которые смотрели на меня с таким же любопытством, с каким я смотрел на них.

— Для начала — налить мне чай. С сахаром. Много сахара. И выслушать меня.

Она почти улыбнулась. Почти.