Глава 3. Нинвит
Юлианна
Боль началась в воскресенье.
Не такая, как раньше. Раньше она приходила волнами — от виска к глазу, от глаза к затылку — и я знала, что нужно лечь, выключить свет, принять таблетку и ждать. Час, два, три. Потом отпустит. В этот раз боль не отпускала, она поселилась где-то за правым глазом и пульсировала там, словно что-то живое пыталось пробиться наружу.
Я проснулась в семь утра от ощущения, что правую половину лица сдавило невидимым обручем, и выбраться из-под этого давления не помогали ни таблетки, ни холодный компресс. Подушка была мокрой — то ли от пота, то ли от слёз, которые текли во сне. Я лежала, прислушиваясь к пульсации в виске, и вспоминала последние несколько месяцев. Воспоминания были смазанными, словно кто-то провёл по ним ластиком. Я забывала дни недели, путала время уроков, не могла вспомнить, о чём говорила с друзьями на прошлой неделе — только обрывки, фотографии в телефоне, которые я делала почти машинально, чтобы сохранить хоть что-то. Мой Нельзяграм стал не просто привычкой, а необходимостью: только глядя на снимки, я могла восстановить события, убедиться, что они действительно происходили.
Ещё были ночи.
Сначала я думала, что это бессонница — я просыпалась по утрам с ощущением, что не спала вовсе, а простыни были скомканы так, будто я металась по кровати. Потом соседка снизу пару раз спрашивала, всё ли у меня в порядке — она слышала шаги в три часа ночи, размеренные, тяжёлые, словно кто-то ходил из комнаты в комнату. Я смеялась, отшучивалась, списывала на старые трубы и её мнительность, но где-то внутри понимала: она не врёт. Однажды утром я нашла на кухне открытый настежь холодильник, а ещё через пару дней — входную дверь, незапертую, хотя точно помнила, что закрывала её на два оборота.
Я начала бояться засыпать.
Казалось, что-то бьёт изнутри в правый глаз. Из-за боли, которая каждый раз отдавала в него, я начала постепенно терять зрение — сперва просто расплывались буквы в книгах, потом появилась резь при ярком свете, а затем и астигматизм. Началось всё плюс-минус после смерти отца. Я прошла через МРТ головного мозга дважды, мне сделали операцию по исправлению носовой перегородки — врачи разводили руками и говорили что-то про загадочные мигрени, про хронический стресс, про то, что организм иногда реагирует на потерю близкого человека самым неожиданным образом. Я и сама связала это со стрессом: работа с детьми, потеря папы — всего этого было достаточно, чтобы тело взбунтовалось.
Туман за окном стал гуще. Июнь в Петропавловске — это когда не видно сопок, не видно неба, не видно ничего, кроме серой ваты, которая клубится у подъезда и заглядывает в окна, забираясь в каждую щель рамы.
Я сползла с кровати и пошла на кухню. Каждый шаг отдавался в правом глазу пульсацией. В зеркале в прихожей мелькнуло моё лицо — бледное, с тёмными кругами, осунувшееся — и я заметила то, чего не замечала раньше. Правый глаз изменил цвет.
У меня всегда были зелёно-карие глаза, как у мамы — не тёмные, а именно зелёные с карими крапинками, менявшие оттенок в зависимости от освещения. В детстве мама говорила, что это цвет камчатского лета: зелень сопок и бурая земля. Я привыкла к своим глазам и никогда не считала их особенными. Когда мы с другом Лёшей однажды делали в местном ателье фотографии радужек — он затащил меня туда, уверяя, что это будет забавный сувенир, — девушка, владелица студии, искренне восхитилась крапинками в моём глазу и сказала, что такие видит редко. Я тогда поверила ей на слово — человеку, чья работа в том и состоит, чтобы разглядывать радужки чужих глаз.
Но сейчас правый был другим. Зелень ушла, карий стал светлее — медовым, почти жёлтым, с голубоватым отливом по краю радужки. Как будто кто-то вылил в него молоко и не размешал до конца, или капнул горчицей, если по ощущениям.
Я наклонилась к зеркалу. Голубой отлив слабо светился.
Не отражал свет — светился сам.
Я отшатнулась. Сердце забилось где-то в горле. Зажмурилась, досчитала до десяти и открыла глаза снова. Правый глаз был обычным. Зелёно-карим. Никакого свечения.
Показалось. Стресс. Мигрень. Недосып. И вообще, я склонна к драматизму и накручиванию себя до рака всего, что кольнуло в теле.
Я выпила горсть разных обезболивающих. Знала, что так нельзя, но по отдельности они почему-то не работали, и я начала смешивать — иногда это помогало, и боль уходила, оставляя после себя ватную пустоту в голове. Я понимала, что рано или поздно либо окочурюсь от боли, либо от того смертельного коктейля, который намешала. Уроков сегодня не было — воскресенье, выходной. Я должна была радоваться свободному дню, но вместо этого сидела на кухне и ждала, когда боль уйдёт. А потом — когда она вернётся.
И она вернулась в полдень.
Я лежала в спальне, закрыв глаза, когда услышала шаги. Не за стеной — в комнате. Кто-то прошёл от двери к окну и остановился. Я слышала дыхание — медленное, хриплое, неровное, с присвистом на вдохе.
Я открыла глаза. В комнате никого не было.
— Кто здесь? — спросила я вслух, и голос прозвучал глухо, будто из-под подушки. Наверное, это глупо — зная, что в квартире никого нет, задавать вопрос, как в дурацких фильмах и сериалах. Сердце начало паниковать раньше, чем разум успел что-то решить.
Никто не ответил. Но правый глаз зачесался — не снаружи, а изнутри, как будто кто-то водил пальцем по глазному дну, и я потёрла веко, и на секунду — на долю секунды — мир раздвоился.
Правый глаз видел не то, что левый. Левый показывал комнату: кровать, туалетный столик, комод, окно, туман за стеклом. Правый видел то же самое, но с дополнением. У окна стояла тень. Не человек — силуэт, высокий, вытянутый, с конечностями, которые заканчивались не пальцами, а чем-то заострённым, неестественно длинным. Тень дышала. Её грудь поднималась и опускалась.
Я закрыла глаза. Кричать было ещё глупее, чем спрашивать «кто здесь». Когда открыла их снова, тени уже не было.
Телефон завибрировал. Сообщение от Лёши: «Ты как? Сегодня кофе?»
Я посмотрела на экран. Правый глаз снова зачесался. Я поднесла телефон ближе и увидела, что экран дрожит. Нет — не экран. Это моя рука дрожит — мелко, непрерывно, как будто через неё пропустили слабый ток.
«Не сегодня, извини. Мигрень жёсткая», — написала я и отложила телефон.
В три часа дня я поняла, что кто-то смотрит на меня.
Я сидела на кровати, пила чай и листала ленту, когда почувствовала взгляд. Не спиной — правым глазом. Он пульсировал и тянул в сторону, как будто его примагничивали к чему-то. Я повернула голову.
В дверном проёме стояла тень.
На этот раз ближе. Я могла различить детали — высокая фигура, метра два ростом, с непропорционально маленькой головой и плечами, которые заканчивались не руками, а отростками. У тени не было лица. Только глаза — два жёлтых огонька, смотревших прямо на меня.
Я не закричала. Не смогла. Горло сжалось, будто кто-то надавил пальцем на шею.
— Ты меня видишь, — сказала тень.
Голос был не снаружи — внутри. Он звучал в голове, как воспоминание, глубокий, низкий, с хрипотцой, и я почувствовала запах — сухой травы, дыма, пепелища, хотя в комнате ничем таким не пахло.
— Ты меня видишь, Юлианна. Наконец-то.
Я открыла рот, но не смогла выдавить ни звука. Тень сделала шаг вперёд, потом ещё один, двигаясь плавно, как вода, колышущаяся в такт неведомому течению. Она не шла — она перетекала с места на место, и от неё веяло чем-то древним, чему я не могла подобрать названия.
— Я долго ждал, — произнёс голос в голове. — Двадцать шесть лет. Ты была маленькой. Слишком слабой. Сейчас ты готова.
— Готова к чему? — проговорила я мысленно, не разжимая губ.
Тень остановилась в двух шагах от меня. Жёлтые огоньки смотрели прямо в мой правый глаз, и глаз пульсировал в ответ, как будто узнал кого-то родного.
— Узнаешь, — сказала тень.
И исчезла.
Я сидела в шоке ещё час. Чай остыл. Голова гудела, но боль ушла — не прошла, а именно ушла, как будто её выключили. Правый глаз видел нормально, почти нормально, только тени в углах комнаты казались темнее, чем должны быть.
Я встала, пошла к зеркалу и долго смотрела на себя. Левый глаз — зелёно-карий, мамин. Правый — медовый, с голубым отливом, чужой. Если присмотреться, в глубине зрачка можно было увидеть два жёлтых огонька.
Я знала, что это значит. Не умом — телом. Я чувствовала, что внутри меня что-то есть — что-то, что говорит, что-то, что ждало двадцать шесть лет, что-то, чьё присутствие я теперь ощущала постоянно, как фоновый шум, к которому невозможно привыкнуть.
— Кто ты? — спросила я вслух.
Правый глаз потеплел. И голос в голове ответил:
— Нинвит.
А потом он начал говорить — уже не отдельными словами, а образами, которые вспыхивали в моём сознании, как разряды молний. Я увидела сопки, заснеженные, покрытые лесом — не те, что окружали Петропавловск сейчас, а дикие, нетронутые, над которыми висело низкое полярное небо. Я увидела стойбище — несколько яранг, дым костров, люди в меховой одежде. И среди них — он. Высокий, с лицом, разрисованным тёмной краской, с бубном в одной руке и ритуальным ножом в другой. Шаман. Он говорил с духами, он лечил, он проклинал. И однажды, много веков назад, он совершил то, что боялся вспоминать даже после смерти.
Образ сменился. Я увидела кровь — много крови, на снегу, на камнях, на его руках. Увидела тела, лежащие в неестественных позах, с искажёнными лицами. Увидела ритуал — не тот, что призывал защиту, а тот, что требовал жертвы, и не одной. Он убил не врагов. Он убил своих. И когда пришло время уходить в Шеол, где каждая душа проходит очищение, он отказался. Не из гордости — из страха. Он боялся, что его грехи слишком велики, что там, за гранью, его ждёт не новое рождение, а то, что люди назвали бы адом. Он не хотел перерождаться. Он хотел просто исчезнуть. Но Шеол не даёт исчезнуть — он перерабатывает, очищает, возвращает. И тогда шаман застрял. Стал нинвитом — духом, отказавшимся от пути.
— Ты боишься, — прошептала я, и это был не вопрос.
— Да, — ответил он. — И ты теперь тоже будешь бояться. Мы связаны.
Он не обещал мне силы. Он не обещал ничего. Он просто ждал двадцать шесть лет, чтобы кто-то наконец его увидел.
А потом туман за окном дрогнул, и я услышала, как в парадной хлопнула дверь. Кто-то поднимался по лестнице — размеренно, уверенно, не так, как ходят соседи в это время. Я оторвала взгляд от зеркала и прислушалась. Шаги затихли у моей двери. На несколько секунд всё стихло — даже ветер за окном, даже моё собственное дыхание. А потом раздался звонок.