Призрачный дар Шеола

Юлианна

Первый раз я умерла четыре года назад.

Тридцатое октября, шесть утра — время, когда за окнами ещё темно, а в комнате горит только тусклый свет уличного фонаря, просачивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Телефон зазвонил на тумбочке резко и требовательно, и я, ещё не проснувшись, уже знала: что-то случилось, потому что хорошие новости не приходят в шесть утра. На экране высветилось «Иван» — младший брат, который жил с отцом в Белгороде и не звонил мне никогда, только писал сообщения раз в месяц, короткие и ни к чему не обязывающие.

— Алло.

— Юль. — Голос у него был чужой, пустой, как будто из него вынули всё, что делало его голосом моего брата. — Мне надо тебе кое-что сказать. Ты лучше присядь.

— Я сижу.

— Папы больше нет.

Мир исчез — не метафора, а физическое ощущение: пол ушёл из-под ног, стены раздвинулись и потеряли цвет, воздух в лёгких застыл, как вода, в которую упал камень. Мир сужался до этой точки, края комнаты темнели, как будто кто-то медленно выкручивал яркость. Страх того, что это правда, охватывал меня полностью, каждую клеточку, живот сжало от напряжения, сердце стучало так, что отдавало в виски молотками.

Мозг отказывался принимать информацию, выставил блок, как антивирус, который говорит: «Этого не может быть, это ошибка, сейчас всё перезагрузится и станет как прежде».

— Да, я поняла. Я перезвоню.

Я положила трубку и пошла в другую комнату — босиком, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме гулкой пустоты в груди. Нашла в телефоне «Папа» и нажала вызов. Гудки — один, второй, третий, длинные, ровные, бесконечные. Никто не брал трубку. Я набрала снова, и ещё раз, и ещё, хотя знала, что он не ответит, но какая-то часть меня продолжала набирать. После пятого раза я просто разрыдалась.

Моему молодому человеку Антону в то утро нужно было на тревогу по работе. Я позвонила и передала информацию матери. Дальше как в тумане. Антон меня дико выручал в тот тёмный период, не настаивал на привычной для нас рутине, поддерживал меня, давал мне выплакать боль. Но она никуда не хотела уходить и поглотила моё сердце полностью.

На похороны я не полетела. Я знала, что не вынесу — не выдержу увидеть его мёртвым, не выдержу гроб, венки, яму в земле. Я не смирилась с его смертью тогда и, наверное, не смирилась до сих пор. Я купила маме билет до Белгорода и отправила её. Она, Иван, бабушка, папина сестра и помощь сослуживцев — они занимались всем. Его похоронили в Ярославле на кладбище для военных, хотя он вообще хотел кремацию. Мы неоднократно с семьёй прогоняли мысли, что делать с нашими телами в случае смерти. По итогу, члены нашей большой семьи теперь разбросаны в разных уголках России.

Я осталась на Камчатке, и эти десять дней — с тридцатого октября по седьмое ноября — прошли как в тумане, не оставив ни воспоминаний, ни слов, только слёзы и пустоту, в которой я отказывалась есть, пить и жить, потому что любое действие казалось предательством его памяти.

А потом наступил январь, и мама сказала мне правду.

Не сердечный приступ. Не во сне. В тот день он на работе праздновал, что его взяли на работу опять и его день рождения. Они выпили, а мой папа никогда не умел пить до определённой границы, всегда доходил до состояния, где еле волочишь ноги, но при этом он был как Бэймакс на разряженной батарее, добрый и медленный, а не злой и неуправляемый. Его посадили в такси, но он вышел из такси у ЗАГСа, по словам следователей, где-то понизил градус, пошёл пешком до дома, упал, ударился головой, потерял сознание и захлебнулся рвотными массами. Один, на тротуаре, в двух кварталах от дома. Она скрывала это, чтобы я не представляла — но я всё равно представила, и эта картинка, ночной тротуар, жёлтый свет фонаря, человек на асфальте, поселилась во мне навсегда, как заноза, которую нельзя вытащить.

После этого я начала терять разум — не в один день, а постепенно, незаметно для окружающих. Я всё ещё работала, отвечала на звонки, виделась с друзьями, писала посты в «Нельзяграмме», но внутри что-то ломалось, как лёд на реке в апреле — сначала тонкие трещины, потом глубокие разломы. В июне я чуть не закончила эту жизнь, и спас меня случайный звонок психологу, которую я нашла в 2GIS, просто ткнув в первый попавшийся номер. Она говорила со мной спокойным, ровным голосом, задавала простые вопросы — «Как вас зовут? Где вы находитесь? Что вы видите перед собой?» — и темнота отступила, сначала на шаг, потом ещё на один.

Этого хватило. Одной встречи. Дальше я справлялась сама.

Психолога звали Елена — блондинка за сорок, уютная, смешливая, с мягкими волнистыми волосами, которые она вечно заправляла за уши. От неё пахло ванилью и цитрусами, и её кабинет был похож на кухню, где тебя ждут с чаем и пирогом. Именно она заметила то, чего я не замечала: я рассказывала о смерти отца и при этом улыбалась, моя мимика шла вразрез с чувствами. Тогда я не поняла, что это значит. Поняла только теперь.

К концу двадцать третьего я начала возвращаться к жизни — медленно, по кусочкам, как собирают разбитую чашку, зная, что трещины останутся навсегда. Осенью я познакомилась с Вензелом и Сьюзан, белой парой из ЮАР, очень добрыми и очень верующими. Я привозила к ним учеников для практики английского, а Вензел звал меня на воскресные встречи и рассказывал про религию, про Библию, про Бога — и в его словах было утешение, которое мне тогда было нужно больше всего. Позже у них родился первый ребёнок, девочка, потом второй — мальчик, и они до сих пор живут здесь, на Камчатке, и я иногда приезжаю, чтобы просто послушать проповеди. Но я так и не поняла, кто я, агностик, игностик или атеист. Мне нравится думать, что Бог в сердце каждого, он свой. В библии написано, что молиться можно и нужно тихо, тайно для себя, в полуосвещенной каморке, если это угодно, а не в этих проплаченных огромных отмывочных церквях, соблюдая какие-то выдуманные ритуалы, о которых вообще ничего не сказано в первоначальной Книге.

Я злилась на Бога. Как можно было так со мной и папой поступить? Как можно было забрать самого дорого мне человека, с кем моя душа совпадала на 100 процентов? Как можно было так его убить? Потом вопросы к Богу сменились на злость на отца и те же вопросы к нему. Как можно было себя так убивать? Ведь даже летом перед моим отъездом, за пару месяцев до его смерти, с ним случился похожий сценарий. Судьба его предупредила, ему был дан шанс исправиться, а он его так легко отпустил. Дальше я винила его друзей, с которыми он частно выпивал. Ну почему нельзя было ходить в походы, ездить на велосипеде, продолжать ходить в музеи, учиться? Перед всем этим я винила себя. А потом в середине этого, и после, и сейчас.

В конце двадцать четвёртого года я приняла решение: если я хочу умереть — хорошо, я имею право. Но прежде я проживу один год так, чтобы не жалеть ни о чём, — год, в котором я говорю «да» всему, что меня пугает, всему, что я откладывала, всему, что делает меня живой.

Я пошла в походы с друзьями — Вачкажец, Ганальские востряки, Камчатский камень, — и ветер на вершинах выдувал из головы все мысли, оставляя только холод и простор. Записалась на вокал и пела громко, фальшиво, с удовольствием. Встала на сноуборд и горные лыжи, падала десятки раз, вставала и ехала снова. Полетела на концерт Сергея Лазарева в Новосибирск одна и пела вместе со всеми, и по лицу текли слёзы — не горя, а счастья, чистого и простого. В августе полетела в Калининград к бабушке и папиной сестре — мы не общались после похорон, и я решила, что хватит, что нельзя терять тех, кто ещё жив.

К концу года я передумала уходить.

Двадцать пятый год прошёл как в тумане — таком же, как сейчас за окном. Я работала репетитором по английскому на дому, это было моё призвание с две тысячи четырнадцатого года, и жила одна в квартире на Северо-Востоке, которую мама получила за выслугу лет. Квартира была просторной, но уютной: бежевые стены, книжные полки, старый диван, на котором я проводила вечера с ноутбуком и кружкой чая.

В начале двадцать шестого я снова сказала себе: «Ты должна прожить его достойно».

И вот теперь — июнь, суббота, туман за окном висит над городом, как вата, и сквозь него не видно ни сопок, ни моря, ни соседнего дома. Я сижу в спальне, закутавшись в плед, пью чай и смотрю, как серое небо медленно светлеет, хотя солнце так и не появляется. В квартире тихо, только холодильник гудит на кухне да ветер поскрипывает рамой. Голова пока не болит, но я знаю, что это затишье перед бурей, — я выучила эту закономерность за четыре года так же хорошо, как расписание уроков.

Я ещё не знаю, что скоро всё изменится. Что мой правый глаз откроется иначе. И я увижу то, чего не должна видеть.