Призрачный дар Шеола

Юлианна

Первый раз я умерла четыре года назад.

Тридцатое октября, шесть утра — время, когда за окнами ещё темно, а в комнате горит только тусклый свет уличного фонаря, просачивающийся сквозь неплотно задёрнутые шторы. Телефон зазвонил на тумбочке резко и требовательно, и я, ещё не проснувшись, уже знала: что-то случилось, потому что хорошие новости не приходят в шесть утра. На экране высветилось «Иван» — младший брат, который жил с отцом в Белгороде и не звонил мне никогда, только писал сообщения раз в месяц, короткие и ни к чему не обязывающие.

— Алло.

— Юль. — Голос у него был чужой, пустой, как будто из него вынули всё, что делало его голосом моего брата. — Мне надо тебе кое-что сказать. Ты лучше присядь.

— Я сижу.

Вру. Я стояла босиком на холодном полу, вцепившись в телефон обеими руками, и холод поднимался от бетонной стяжки через ступни, через позвоночник, добираясь до самого сердца.

— Папы больше нет.

Мир исчез — не метафора, а физическое ощущение: пол ушёл из-под ног, стены раздвинулись и потеряли цвет, воздух в лёгких застыл, как вода, в которую упал камень. Ноги подкосились, и я стекла по стене на пол, прижимаясь спиной к холодному бетону, и смотрела в одну точку на противоположной стене, где висела старая фотография в рамке — мы с отцом на набережной, мне лет двенадцать, он смеётся. Мир сужался до этой точки, края комнаты темнели, как будто кто-то медленно выкручивал яркость.

Неверие — вот что это было. Не горе. Неверие. Мозг отказывался принимать информацию, выставил блок, как антивирус, который говорит: «Этого не может быть, это ошибка, сейчас всё перезагрузится и станет как прежде».

— Да, я поняла. Я перезвоню.

Я положила трубку и пошла в другую комнату — босиком, не чувствуя холода, не чувствуя ничего, кроме гулкой пустоты в груди. Нашла в телефоне «Папа» и нажала вызов. Гудки — один, второй, третий, длинные, ровные, бесконечные. Никто не брал трубку. Я набрала снова, и ещё раз, и ещё, хотя знала, что он не ответит, но какая-то часть меня — та самая, которая в шесть утра верит, что всё ещё можно исправить, — продолжала набирать. После пятого раза я закричала.

Мать приехала через полчаса. Она вошла в квартиру — я даже не помню, открывала ли ей дверь, — села рядом на пол и обняла меня, не говоря ни слова, и её пальто пахло осенью и сигаретами, которые она курила, хотя давно бросила. Антон примчался позже, в форме, с красными от недосыпа глазами, сел на корточки передо мной и взял за руки. Они говорили через мою голову — обрывки фраз про билеты, про Белгород, про организацию, — а я просто сидела и не могла поверить.

На похороны я не полетела. Я знала, что не вынесу — не выдержу увидеть его мёртвым, не выдержу гроб, венки, яму в земле. Я не смирилась с его смертью тогда и, наверное, не смирилась до сих пор. Я купила маме билет до Белгорода и отправила её. Она, Иван, бабушка, папина сестра и помощь сослуживцев — они занимались всем. Его похоронили в Ярославле, где жила бабушка и где он сам когда-то хотел остаться. Я осталась на Камчатке, и эти десять дней — с тридцатого октября по седьмое ноября — прошли как в тумане, не оставив ни воспоминаний, ни слов, только слёзы и пустоту, в которой я отказывалась есть, пить и жить, потому что любое действие казалось предательством его памяти.

А потом наступил январь, и мама сказала мне правду.

Не сердечный приступ. Не во сне. Он вышел из такси у ЗАГСа, пошёл пешком, упал, ударился головой и захлебнулся рвотными массами. Один, на тротуаре, в двух кварталах от дома. Она скрывала это, чтобы я не представляла — но я всё равно представила, и эта картинка, ночной тротуар, жёлтый свет фонаря, человек на асфальте, поселилась во мне навсегда, как заноза, которую нельзя вытащить.

После этого я начала терять разум — не в один день, а постепенно, незаметно для окружающих. Я всё ещё работала, отвечала на звонки, виделась с друзьями, писала посты в «Нельзяграмме», но внутри что-то ломалось, как лёд на реке в апреле — сначала тонкие трещины, потом глубокие разломы. В июне я чуть не закончила эту жизнь, и спас меня случайный звонок психологу, которую я нашла в 2GIS, просто ткнув в первый попавшийся номер. Она говорила со мной спокойным, ровным голосом, задавала простые вопросы — «Как вас зовут? Где вы находитесь? Что вы видите перед собой?» — и темнота отступила, сначала на шаг, потом ещё на один.

Этого хватило. Одной встречи. Дальше я справлялась сама.

Психолога звали Елена — блондинка за сорок, уютная, смешливая, с мягкими волнистыми волосами, которые она вечно заправляла за уши. От неё пахло ванилью и цитрусами, и её кабинет был похож на кухню, где тебя ждут с чаем и пирогом. Именно она заметила то, чего я не замечала: я рассказывала о смерти отца и при этом улыбалась, моя мимика шла вразрез с чувствами. Тогда я не поняла, что это значит. Поняла только теперь.

К концу двадцать третьего я начала возвращаться к жизни — медленно, по кусочкам, как собирают разбитую чашку, зная, что трещины останутся навсегда. Осенью я познакомилась с Вензелом и Сьюзан, белой парой из ЮАР, очень добрыми и очень верующими. Я привозила к ним учеников для практики английского, а Вензел звал меня на воскресные встречи и рассказывал про религию, про Библию, про Бога — и в его словах была тишина, которая мне тогда была нужна больше всего. Позже у них родился первый ребёнок, девочка, потом второй — мальчик, и они до сих пор живут здесь, на Камчатке, в маленьком домике у сопки, куда я иногда приезжаю, чтобы просто помолчать.

В конце двадцать четвёртого года я приняла решение: если я хочу умереть — хорошо, я имею право. Но прежде я проживу один год так, чтобы не жалеть ни о чём, — год, в котором я говорю «да» всему, что меня пугает, всему, что я откладывала, всему, что делает меня живой.

Я пошла в походы с друзьями — Вачкажец, Гональские востряки, Камчатский камень, — и ветер на вершинах выдувал из головы все мысли, оставляя только холод и простор. Записалась на вокал и пела громко, фальшиво, с удовольствием. Встала на сноуборд и горные лыжи, падала десятки раз, вставала и ехала снова. Полетела на концерт Сергея Лазарева в Новосибирск одна и стояла в толпе, пела вместе со всеми, и по лицу текли слёзы — не горя, а счастья, чистого и простого. В августе полетела в Калининград к бабушке и папиной сестре — мы не общались после похорон, и я решила, что хватит, что нельзя терять тех, кто ещё жив.

К концу года я передумала уходить.

Двадцать пятый год прошёл как в тумане — таком же, как сейчас за окном. Я работала репетитором по английскому на дому, это было моё призвание с две тысячи четырнадцатого года, и жила одна в квартире на Северо-Востоке, которую мама получила за выслугу лет. Квартира была маленькой, но уютной: бежевые стены, книжные полки, старый диван, на котором я проводила вечера с ноутбуком и кружкой чая.

В начале двадцать шестого я снова сказала себе: «Ты должна прожить его достойно».

И вот теперь — июнь, суббота, туман за окном висит над городом, как вата, и сквозь него не видно ни сопок, ни моря, ни соседнего дома. Я сижу в спальне, закутавшись в плед, пью чай и смотрю, как серое небо медленно светлеет, хотя солнце так и не появляется. В квартире тихо, только холодильник гудит на кухне да ветер поскрипывает рамой. Голова пока не болит, но я знаю, что это затишье перед бурей, — я выучила эту закономерность за четыре года так же хорошо, как расписание уроков.

Я ещё не знаю, что скоро всё изменится. Что мой правый глаз откроется иначе. И я увижу то, чего не должна видеть.