Глава 2
Настоящее время. Стамбульский офис архитектурного бюро «ПромСтрой».
Небоскреб вонзался в свинцовое стамбульское небо, как игла в подушку. Сорок три этажа стекла и стали, — здание было видно за километры, и каждый, кто въезжал в район первым делом замечал именно его.
Кывылджим всегда любила этот вид.
Каждое утро, подъезжая к офису, она смотрела на небоскреб и чувствовала гордость. Она сама выбрала эту компанию. Сама прошла все ступени — от простого архитектора до руководителя отдела. Сама построила свою жизнь.
Никто не подарил ей эту карьеру. Никто не помогал. Она всего добилась сама.
В этом была ее сила. И ее гордость.
Стеклянные двери офиса разъехались перед ней с тихим шипением. Воздух пах кофе, пластиком и чужими амбициями. Турникет пискнул, пропуская ее. Лифт бесшумно понес наверх.
Кывылджим поправила пиджак темно-синего костюма — идеально сидящий, строгий, без единой пылинки. Волосы убраны в гладкий пучок. Ни одной выбившейся пряди. Макияж — минимум, но глаза подведены так, что взгляд становится еще острее.
Она знала, как выглядит со стороны: ледяная королева. Неприступная. Недосягаемая.
Так и должно быть.
Лифт открылся на сорок третьем этаже. Она вышла в просторный холл с панорамными окнами, за которыми открывался вид на весь европейский Стамбул. Башак, секретарша, уже была на месте — сидела за своей стойкой с идеальной осанкой и чашкой чая.
— Кывылджим ханым, доброе утро! — улыбнулась она.
— Доброе, Башак. Что нового?
— Почта разобрана, документы на подпись у вас на столе. В десять совещание по текущим проектам, в час встреча с заказчиком из Катара. — Башак заглянула в блокнот. — И... к вам просится на собеседование соискатель. По направлению от головного офиса. Я сказала прийти к одиннадцати, но он уже здесь. Ждет в холле.
Кывылджим нахмурилась.
— С утра пораньше? Кто?
— Унал, Омер Унал. Резюме я положила вам на стол.
— Хорошо. Пусть подождет. Я вызову.
Она прошла в кабинет, закрыла за собой дверь и только тогда позволила себе выдохнуть.
Кабинет был ее крепостью. Большой, светлый, с окном во всю стену. На столе — идеальный порядок, ноутбук, несколько папок, фотография с бабушкой в рамке. Ничего лишнего.
Она села в кресло, включила компьютер. На папку с резюме упал взгляд случайно — и замер.
Унал. Омер Унал.
Странно. Фамилия показалась знакомой.
Она открыла папку.
Фотография.
Он смотрел с нее — чуть старше, чем в ее воспоминаниях, чуть серьезнее, но тот же разворот плеч, тот же изгиб бровей. Темные волосы, никакой былой лохматости. Белая рубашка, галстук. Взгляд — уставший, потухший, но все еще...
Все еще тот самый.
Ручка выскользнула из пальцев и с глухим стуком упала на стеклянную столешницу.
Кывылджим замерла.
Десять лет.
Десять лет прошло.
Она смотрела на фотографию и чувствовала, как внутри поднимается что-то темное, забытое, спрятанное глубоко-глубоко под слоями бетона и стали, которыми она залила свою душу.
Тот вечер. Босфор. Белый цветок на парапете. Смех за спиной. И его слова, врезавшиеся в память навсегда:
«Может, найдешь заодно и нормальную оправу».
Ее пальцы сами потянулись к переносице — туда, где когда-то были очки. Она одернула руку.
Нет. Она не та девчонка. Она другая. Она сильная. Она справится.
— Башак, — нажала она кнопку селектора. — Принеси мне воды. Холодной. И через пять минут пригласи соискателя.
— Слушаюсь, Кывылджим ханым.
Она убрала резюме в сторону, открыла почту, сделала вид, что работает. Но сердце колотилось где-то в горле, и она ничего не могла с этим поделать.
Пять минут. У нее есть пять минут, чтобы собраться.
Она сцепила пальцы в замок, заставляя их не дрожать.
— Ты сильная, — прошептала она себе. — Ты справишься. Это просто собеседование. Просто человек. Просто...
Дверь открылась.
Он вошел — и кабинет будто стал меньше.
Кывылджим подняла глаза и встретилась с ним взглядом.
В первую секунду она увидела то, что не могла разглядеть на фотографии: живую усталость в глазах, легкую небритость, мятый воротник рубашки — будто он спал в ней. Дешевый костюм, плохо сидящий на плечах. Ботинки разношены, но начищены до блеска.
Он изменился. Исчезла та мальчишеская легкость, с которой он когда-то шел по школьному двору, будто земля принадлежала ему. Теперь он двигался иначе — осторожно, будто боясь задеть что-то невидимое. Плечи опущены. В глазах — тень.
Он подошел к столу, остановился. Посмотрел на нее.
И замер.
Кывылджим видела, как менялось его лицо. Сначала вежливая улыбка соискателя. Потом легкое недоумение — он пытался понять, откуда знает эту женщину. Потом узнавание. Медленное, мучительное, как подъем со дна Босфора.
Его губы приоткрылись.
— Кывылджим? — выдохнул он тихо, почти беззвучно.
— Садитесь, господин Унал.
Голос прозвучал ровно, холодно, как она и хотела.
Он не сел. Он стоял и смотрел на нее, как на привидение.
— Кывылджим... — повторил он.
— Кывылджим ханым. — Она выдержала паузу, глядя ему прямо в глаза. — Вы на собеседовании, господин Унал. Будьте добры, соблюдайте субординацию.
Он моргнул. Рот закрылся. Он медленно опустился на стул напротив, не сводя с нее глаз.
Кывылджим выдержала идеальную паузу — ровно столько, чтобы он понял: здесь он никто.
— Ваше резюме, — она взяла распечатку со стола, даже не глядя в нее. — Образование — неплохое. Стамбульский технический. Опыт работы — три года в «Япы-Меркез». Потом... — она сделала вид, что вчитывается, — перерыв два года. Чем занимались?
Он молчал. Просто смотрел на нее, и в его глазах было столько всего, что Кывылджим захотелось отвернуться.
Но она не отвернулась. Она ждала.
— Бизнес, — наконец сказал он. Голос сел, пришлось откашляться. — Открыл свое дело с партнером. Реставрационная мастерская.
— Закрылась?
— Партнер оказался... ненадежным.
— Ах, — Кывылджим позволила себе легкую, почти незаметную улыбку. — Партнер оказался ненадежным. Какая банальная история.
Он дернулся, будто от пощечины.
— Кывылджим...
— Ханым, — поправила она жестко. — Еще раз ошибетесь — собеседование закончится.
Он сжал челюсти. Кивнул.
— Простите. Кывылджим ханым.
Она откинулась на спинку кресла. Рассматривала его, как экспонат.
— Почему вы ушли из «Япы-Меркез»? Там хорошие зарплаты, стабильность.
— Я хотел своего дела.
— Хотели. Не получилось.
— Не получилось.
— Долги?
— Да.
— Большие?
Он помолчал.
— Достаточные, чтобы я не мог выбирать работу.
— Поэтому вы здесь?
— Поэтому я здесь.
Кывылджим смотрела на него и чувствовала странную пустоту внутри. Десять лет она мечтала об этой встрече. Представляла, как он войдет в ее кабинет, а она скажет ему все, что думает. Как унизит его так же, как он унизил ее тогда, на глазах у всего выпуска.
А теперь он сидел перед ней — потертый, усталый, с потухшими глазами — и она не чувствовала ничего, кроме... пустоты.
— Почему вы хотите работать у нас? — спросила она сухо.
— Мне нужна работа.
— Это не ответ.
— Это самый честный ответ. — Он посмотрел ей прямо в глаза. — У меня долги. Мне нужно их отдавать. Я готов делать что угодно и работать сколько угодно. Я хороший менеджер. Спросите в «Япы-Меркез», вам скажут.
— У вас там хорошие рекомендации?
— Да.
— Я проверю.
— Проверяйте.
Она помолчала, рассматривая его.
— Господин Унал, — сказала она наконец. — Вы понимаете, в какой ситуации находитесь? Вы пришли на собеседование ко мне. Ко мне лично. Вы знаете, кто я?
— Теперь знаю.
— И вы думаете, я возьму вас на работу?
— Я думаю, вы профессионал. — Он не отвел взгляда. — И я думаю, вы справедливы. Если я подхожу по квалификации — вы меня возьмете. Если нет — откажете.
Она чуть наклонила голову.
— Вы уверены в своей квалификации?
— Да.
— Наглость.
— Уверенность.
Они смотрели друг на друга, и в этой дуэли взглядов было столько напряжения, что воздух между ними, казалось, искрил.
Первой отвела глаза Кывылджим.
— У вас хорошие рекомендации, — сказала она ровно. — Головной офис прислал вас к нам, потому что мы ищем менеджера в срочном порядке. У нас тендер через три недели, проектная группа работает на износ. Нужен человек, который сможет координировать.
— Я справлюсь.
— Посмотрим.
Она протянула ему лист с должностной инструкцией.
— Испытательный срок — три месяца. Опоздания штрафуются. Ошибки — тоже. Рабочий день с девяти до восьми, но если аврал — сколько нужно. Вопросы?
Он взял лист. Пробежал глазами. Поднял на нее взгляд.
— Нет вопросов.
— Тогда завтра в девять. Не опаздывайте.
Он встал. Помедлил секунду, будто хотел что-то сказать. Кывылджим смотрела в монитор, делая вид, что уже забыла о его существовании.
— Спасибо, Кывылджим ханым.
Она не ответила.
Дверь закрылась.
Кывылджим откинулась в кресле и закрыла глаза.
Сердце колотилось. Руки дрожали. В груди бушевала буря, которую она сдерживала все эти двадцать минут.
Она взяла себя в руки, открыла глаза, посмотрела в окно.
Там, внизу, копошились машины, люди, жизнь. Где-то там, в этом муравейнике, сейчас шел Омер Унал — бывший школьный король, бывший наследник империи, бывший красавчик, разбивший ей сердце одним словом.
Теперь он был никто.
А она была здесь. На сорок третьем этаже. В кабинете с видом на город.
Она победила.
Победа не пахла победой. Она пахла кофе, усталостью и смутным чувством, похожим на жалость.
Которую Кывылджим запретила себе испытывать.
Час спустя. Кабинет.
Она пыталась работать, но мысли возвращались к нему снова и снова.
Башак принесла кофе. Кывылджим пила его, глядя в одну точку.
— Кывылджим ханым, с вами все в порядке? — осторожно спросила Башак. — Вы какая-то... бледная.
— Все хорошо, Башак. Просто устала.
— Может, обед принести?
— Не надо.
Башак вышла, осторожно прикрыв дверь.
Кывылджим достала телефон. Набрала сообщение Фатме:
«Он пришел ко мне на собеседование. Омер. Я взяла его на работу».
Через минуту пришел ответ:
«Ты с ума сошла???»
«Возможно».
«Дорогая, ты в своем уме??? Этот человек...»
«Я знаю. Но его прислал головной офис. И мне нужны люди».
«Ты врешь. Сама себе врешь. Зачем ты это сделала?»
Кывылджим долго смотрела на экран. Потом набрала:
«Не знаю».
И это была чистая правда.
Она действительно не знала, зачем взяла его.
Месть? Возможность унижать его каждый день? Или что-то другое?
Она не хотела думать об этом.
В тот же вечер. Квартира Кывылджим.
Маленькая квартирка старого дома почти не изменилась за десять лет. Те же кружевные салфетки на комоде. Тот же запах бабушкиных пирожков с сыром. Тот же диван, на котором Кывылджим просидела все школьные вечера за учебниками.
Только бабушка стала меньше. Совсем сухонькая, с белыми как вата волосами, она сидела в своем кресле у окна и смотрела, как внучка накрывает на стол.
— Ты сегодня сама не своя, дочка, — сказала бабушка, прищурившись. Глаза у нее были зоркие, несмотря на годы. — Случилось что?
— Ничего, бабуль. Работа.
— Врешь. Я сто лет живу, вранье за версту чую.
Кывылджим поставила перед ней тарелку с супом и села напротив. Помолчала.
— Помнишь ту историю? — спросила она тихо. — Выпускной. Десять лет назад.
Бабушка нахмурилась, вспоминая. Потом лицо ее омрачилось.
— Тот мальчик, который... — она не договорила.
— Да. Он сегодня пришел ко мне на собеседование.
Ложка замерла в бабушкиной руке.
— Ты взяла его?
— У меня не было выбора. Вакансия срочная, головной офис прислал. Если откажу — придется объяснять почему. А объяснять... я не хочу объяснять.
Бабушка долго молчала. Потом отложила ложку и взяла внучку за руку. Ладонь у бабушки была теплая, шершавая.
— Девочка моя, — сказала она тихо. — Ты десять лет строила себя. Образование, карьера, эта твоя строгость. Я смотрела и радовалась: выросла девочка, сильная стала. Но сейчас смотрю на тебя и вижу: ты все еще держишь в руках тот цветок.
Кывылджим дернулась.
— Какой цветок?
— Жасмин. Который он тебе дал. Ты его не выбросила. Ты его в сердце спрятала. И он там пророс колючками.
— Бабушка...
— Я старая, мне можно говорить правду. — Бабушка сжала ее пальцы. — Ты его ненавидишь не за то, что он сказал. Ты его ненавидишь за то, что он заставил тебя почувствовать себя маленькой и никчемной. А ты не такая. Ты большая. Ты сильная. Ты целый мир внутри себя носишь. А он... он просто мальчишка был. Глупый, трусливый мальчишка.
Кывылджим молчала.
— Ты взяла его на работу, — продолжала бабушка. — Значит, Аллах свел вас снова. Может, не просто так?
— Ты предлагаешь мне его простить?
— Я предлагаю тебе перестать носить этот камень. Прощение — оно не для него. Оно для тебя.
Кывылджим высвободила руку. Встала, подошла к окну. За стеклом плыли огни, и где-то там, за проливом, светились небоскребы. Сорок третий этаж. Ее этаж.
— Я не знаю, смогу ли, — сказала она тихо.
— Сможешь, — ответила бабушка. — Ты все можешь. Ты моя внучка.
Та же ночь. Квартира Омера.
Он сидел на полу своей крошечной квартиры, прислонившись спиной к стене, и смотрел в одну точку.
Перед ним стояла открытая бутылка виски, но он не пил. Просто сидел и смотрел.
Она.
Кывылджим.
Та самая девчонка с выпускного.
Она изменилась до неузнаваемости — и в то же время осталась той же. Те же глаза. Та же гордая осанка. Только очков нет, и взгляд другой — стальной, ледяной, убивающий на месте.
Он заслужил этот взгляд.
Он заслужил каждое ее слово, каждый холодный тон, каждую унизительную паузу.
Но почему же так больно?
Он взял телефон, набрал сообщение Джану — единственному другу, оставшемуся после разорения.
«Я сегодня видел ее. Ту, с выпускного. Она теперь мой начальник».
Через минуту пришел ответ:
«Ничего себе. И что?»
«Взяла на работу».
«С ума сошла? Или ты ей понравился?»
«Скорее, хочет меня мучить».
«И будешь терпеть?»
«А у меня есть выбор? Долги сами не рассосутся».
«Держись, брат. Если что — звони».
Омер отложил телефон и закрыл глаза.
Перед глазами стояла она. Такая красивая, такая недоступная, такая... чужая.
И в груди болело.
Не от того, что она унижала его на собеседовании.
А от того, что он сам когда-то уничтожил ту девочку, которая смотрела на него с надеждой.
И теперь это не исправить никогда.