Глава 1
10 лет назад. Стамбул. Июнь.
Босфор в этот час напоминал разлитую по бархату ртуть — тяжелую, текучую. Огни яхт и паромов дрожали в его черной глади. Где-то там, за этим морем огней, в тесной квартирке старого дома, сейчас наверняка плакала бабушка от счастья. Но здесь, в другой части Стамбула, пахло по-другому: дорогим парфюмом, ракы, жасмином и деньгами.
Ресторан «Мави» арендовали на весь вечер. Элитная школа провожала своих детей во взрослую жизнь. Белые скатерти, хрусталь, официанты в бабочках — все как полагается. Девушки в платьях, юноши в пиджаках.
Кывылджим стояла в стороне.
Она всегда стояла в стороне. За семнадцать лет она привыкла к этому так же, как привыкла к тяжести очков на переносице — старомодных, чуть великоватых для ее узкого лица. Бабушка купила их на Гранд-базаре у спекулянта. Стекла были хорошие, немецкие, сказал торговец. А на оправу можно не смотреть, оправа — это для богатых.
Платье на ней было кремовым. Она ушивала его сама две ночи подряд, распоров старое бабушкино платье. Швы вышли ровными — мать научила, пока была жива. Фатма сказала: «Ты выглядишь как турецкая Софи Лорен». Фатма всегда преувеличивала, но Кывылджим было приятно.
Она сжимала в пальцах диплом, и смотрела на воду. Там, в отражении, она могла не видеть своих очков.
— Кывылджим!
Фатма подлетела со стороны террасы, запыхавшаяся, волосы выбились из высокой прически, щеки раскраснелись от жары и двух бокалов шампанского, которые они с Кывылджим разделили на двоих, потому что одна Кывылджим пить не умела.
— Ты стоишь здесь уже час! Иди к нам, там танцы начинаются!
— Иди, я постою.
Фатма проследила за ее взглядом. Взгляд упирался в компанию у дальнего столика, где царил Омер.
Омер Унал. Восемнадцать лет. Рост — под сто девяносто. Плечи — как у пловца, хотя он играл в баскетбол. Волосы — темные, вечно взлохмаченные, будто он только что бежал. Улыбка — медленная, ленивая, опасная, как у парней из американских фильмов, которые потом разбивают девичьи сердца в хлам.
Отец — строительный магнат. Особняк с видом на море, личный водитель, летние каникулы в Бодруме на яхте.
Кывылджим знала о нем все. Как любая девушка в школе знает все о парне, на которого нельзя даже смотреть.
— Он на тебя смотрит, — выдохнула Фатма, вцепившись в локоть подруги.
— Не смотрит.
— Смотрит! Вон, видишь? Джан ему что-то сказал, и он теперь...
Кывылджим подняла глаза. И встретилась с его взглядом.
Босфор перестал шуметь.
Омер смотрел на нее через весь ресторанный двор. Смотрел не мигая, и в его темных глазах не было насмешки. Там было что-то другое. Что-то, отчего у Кывылджим пересохло в горле.
— О Аллах, — прошептала Фатма. — Он идет сюда.
Он действительно шел. Легкой походкой человека, для которого весь мир — сцена, а зрители купили билеты только на него. Руки в карманах брюк, белая рубашка расстегнута на верхнюю пуговицу, галстук болтается где-то в районе локтя — снял и забыл.
— Кывылджим, — сказала Фатма сквозь зубы, не разжимая губ. — Дыши. Ты не дышишь.
Кывылджим сделала вдох. Пахло жасмином — кусты росли прямо у входа, крупные белые цветы тянулись к огням.
— Привет.
Он остановился в двух шагах. Улыбнулся. Настоящей улыбкой, без фальши — Кывылджим почему-то было важно это отметить.
— Кывылджим, да? Поздравляю с выпускным.
Она кивнула. Голос застрял где-то между сердцем и горлом и никак не хотел вылезать.
— Спасибо. Тебя тоже.
Он сделал шаг ближе. Протянул руку. В пальцах — маленький белый цветок, сорванный с куста у входа. Жасмин.
— Это тебе.
Она взяла цветок. Пальцы дрожали. Она ненавидела себя за эту дрожь, но ничего не могла с ней поделать.
— Красивое платье, — сказал Омер тихо, глядя на нее сверху вниз. — Ты сама его шила?
Она моргнула. Откуда он...
— Видно по швам, — пояснил он, чуть наклонив голову. — Они идеальные. В магазине таких не бывает. Моя мать шьет дома, я с детства помню этот запах новых ниток.
Кывылджим смотрела на него и не верила. Это был не тот Омер, который проходил мимо в коридоре, не замечая. Не тот Омер, который смеялся с друзьями в столовой. Это был кто-то другой. Тот, кого никто не знал.
— Я... да, — выдохнула она. — Сама.
— Здорово, — сказал он просто. И добавил, чуть помедлив: — Я хотел подойти раньше. Но...
Он не договорил. Потому что сзади раздалось:
— Оме-е-ер!
Джан.
Джан, друг детства, сосед, такой же золотой мальчик, только более острый на язык. Он стоял в компании еще троих парней и двух девчонок из параллельного класса и скалился в ухмылке.
— Ты чего там застрял, брат? Решил образовательный уровень коллектива поднять?
Компания заржала. Девчонки захихикали, прикрывая рты ладошками.
Омер замер. Кывылджим видела, как изменилось его лицо — будто кто-то щелкнул выключателем. Теплота ушла, уступив место чему-то другому. Страху? Стыду? Желанию быть своим?
— Смотри, Омер, — продолжал Джан, подходя ближе, но не вплотную, держась на безопасном расстоянии, чтобы вся школа видела представление. — А ты очки не одолжишь? А то свои дома забыл, только не упади в Босфор без ориентации.
Новый взрыв смеха. Кто-то из парней свистнул.
Кывылджим смотрела на Омера. Ждала. Внутри все оборвалось, но она ждала. Сейчас он повернется к Джану и скажет: «Отвали». Сейчас он скажет: «Она моя знакомая». Сейчас он...
Омер усмехнулся.
Это была даже не усмешка — это была гримаса, кривая, жалкая попытка сохранить лицо. Он обернулся к друзьям, поигрывая бровями, и бросил через плечо, громко, чтобы все слышали:
— Да я просто спросил, не видела ли она мои ключи. Но, судя по этим линзам... — он кивнул на ее очки, даже не глядя на нее, — она бы их искала неделю. Давай, Кывылджим, ищи дальше. Может, найдешь заодно и нормальную оправу.
Он рассмеялся. Фальшиво, натужно. И пошел к своим, на ходу хлопая Джана по плечу, принимая его одобрительный кивок как награду.
Кывылджим стояла.
В руке — цветок жасмина, еще хранящий тепло его пальцев. В ушах — смех. Много смеха. Он смешивался с плеском волн о сваи ресторана, с далеким гудком парома, с музыкой, которая вдруг стала невыносимо громкой.
Фатма что-то кричала. Фатма трясла ее за плечи. Фатма, кажется, плакала. Но Кывылджим не слышала. Она слышала только одну фразу, повторяющуюся в голове снова и снова: «Может, найдешь заодно и нормальную оправу».
Она посмотрела на воду. Босфор был черным, глубоким, молчаливым. В нем отражались огни ресторана, наряды, улыбки, чужая счастливая жизнь.
Она положила цветок на парапет.
Белый жасмин на темном мраморе. Маленький, беспомощный, раздавленный.
Поправила очки. Медленно, тщательно, вдавливая дужки в виски до боли. Выпрямила спину. Подняла подбородок.
И пошла.
Прочь от огней, прочь от смеха, прочь от Босфора. К остановке автобуса, который повезет ее через мост, на азиатскую сторону, в маленькую квартиру, где пахнет бабушкиными лекарствами, где на подоконнике сохнут ее чертежи, где никто не смеется над ее очками, потому что бабушка просто скажет: «Моя девочка, ты пришла? Я суп согрела».
Она не обернулась.
Ни разу.
А Омер, уже через минуту поймав восхищенный взгляд Зейнеп из параллели, почувствовал, как внутри что-то сжалось в тугой, болезненный узел. Он оглянулся. Туда, где только что стояла девушка в кремовом платье и старомодных очках.
Там никого не было.
Только белый цветок одиноко лежал на темном мраморе, и ветер с Босфора трепал его нежные лепестки.
———
Босфор качнулся в последний раз и замер.
Огни яхт поплыли дальше по течению.
А где-то на азиатской стороне девушка в старомодных очках сняла с плиты бабушкин суп и впервые за вечер позволила себе заплакать.
Тихо. Чтобы бабушка не услышала.
Но бабушка услышала. Бабушки всегда слышат.
Она вошла на кухню, обняла внучку сухими, теплыми руками и сказала только одно:
— Ничего, дочка. Они еще увидят, какая ты есть.
Кывылджим не ответила.
Она просто взяла в руки карандаш и начала рисовать.
Дом. Большой, красивый, с окнами на Босфор.
Таким, куда однажды она войдет не с черного входа.