Институт Мёртвых Девиц

Зима потихоньку вступала в свои права. Первый снег окутывал землю, неуверенно и робко, словно малыш, который только-только учится ходить. Ливни сменялись ветрами, почва под ногами замерзала, а небо из сизо-серого превращалось в белое, словно кто-то разлил молоко на полотнище.

Но в Институте эти изменения, конечно, были заметнее всего: тонкие одеяла, не предназначенные для зимы, не спасали. Воздух в дортуарах и учебных классах был свеж и прохладен, а институтские форменные платья и вовсе ощущались как вторая кожа. С одной стороны, такая температура позволяла поддерживать воспитанниц в тонусе, дабы они не «разомлели в тепле» и не разленились, но с другой... Впрочем, то было решение директрисы, которому беспрекословно подчинялись все. И если кто-то из девиц простужался, вина была исключительно этой девицы.

С наступлением зимы пришли и дурные вести из столицы. Поговаривали, будто среди недовольных дворян зрели бунты, а император ничего для остановки этих бунтов не делал. В то же время, говорили, якобы Государь нездоров и век его недолог. Но никто особо этим слухам не верил – своих проблем хватало.

Долгорукий же, казалось, насовсем осел в кабинете директрисы – расследование зашло в тупик и его это бесило. Каждая воспитанница (в особенности София) была под присмотром, их вещи досмотрены, свидетели опрошены, но улик было слишком мало или не было вовсе. Конечно, все боялись, что случившееся повторится, а потому, в принципе, не дичились такого надзора. Николай, почуяв угрозу в городе, удалился, о чём-то условившись со следователем. Наступила идиллия. Но, как известно, ничего не может быть идеальным, а потому кажущуееся спокойствие лишь сильнее грызло корни беспокойства где-то изнутри.

Уроки проходили как обычно: утренняя молитва, завтрак, этикет. А после нужно было отчитаться перед Алексеем – не было ли чего подозрительного, не болтал ли кто лишнего. Все свыкнулись. София изучала дневник, пытаясь понять, что хотела сказать ей Кира. Там были описаны её мысли про учёбу, планы на будущее и, конечно, ритуалы. Сначала их темп был плавный, игривый, будто всё это не всерьёз, но с каждой новой записью, каждой пометкой и словом, написанным чуть иначе, София понимала, что что-то было нечисто. Кира никогда раньше не считалась странной или юродивой, да и мистицизмом начала увлекаться только ради подруг – душа её лежала куда к более низменным людским увлечениям. А потом... Потом словно Киру постигла напасть – или бес, кто же разберёт. Ей мерещились тени, сны были тревожными, а голос в голове шептал на древнем языке... Она сходила с ума, и никто этого не замечал.

Но тут же разум Софии пытался думать рационально: а было ли то же с Лизанькой? Видела ли она странные символы, слышала ли шёпот? Или то, что происходило, было коллективным помешательством? Но почему тогда другие оставались в здравом рассудке? Вопросов становилось всё больше, а ответов на них никак не находилось, и это сильно удручало. Тогда она и представить не могла, что вскоре пучина безумия настигнет и её, но сейчас София об этом даже не подозревала и потому хотела поскорее докопаться до истины.

Снег за окном кружил в безумном танце, залепляя стёкла белой пеленой. Снежинки падали на землю, задерживались на мгновение, и тут же таяли, словно напоминая о быстротечности жизни. София сидела на подоконнике в пустом классе географии, закутавшись в шаль, и в который раз перечитывала страницы дневника Киры. Пальцы онемели от холода, но она не замечала этого. В голове складывалась жуткая мозаика.

Записи становились всё отрывистее, почерк — нервным, порывистым. Кира перестала говорить о будущем, о платьях и балах. Её мир сузился до ночных коридоров, дрожащего пламени свечи и голоса, который она слышала не ушами, а внутри.

«…она говорит на языке теней. Я не знаю слов, но понимаю смысл. Она зовёт меня сестрой. Говорит, что я избрана. Что моя кровь — ключ…»

«…Лидия смеётся, говорит, что я брежу. Но я видела сегодня в умывальной — на стене, где отвалилась штукатурка, проступил тот самый цветок. Эдельвейс. Он был будто выжжен… или нарисован кровью? Мари не видела. София смотрела прямо на него и не видела! Значит, это только для меня? Это знак?..»

«…страшно. Очень страшно. Но и… сладко. Как будто я стою на краю пропасти и мне хочется шагнуть. Она обещает силу. Обещает, что я больше не буду никем — ни воспитанницей, ни дочерью генерала. Я буду Вечностью. Стоит только принять дар…»

Она перевернула страницу. Последняя запись была сделана в день гибели. Чернила были размазаны, будто рука дрожала или её торопили.

«Сегодня ночью. Всё решится сегодня. Вера принесла новую книгу. Настоящую. Там есть Обряд Отречения и Обряд Принятия. Говорит, это единственный путь. Я больше не могу быть между мирами. Она не даст. Либо я с ними, либо… я стану ей. Мне страшно. Но голос такой настойчивый. Он поёт мне колыбельную из тьмы. Мама, прости…»

София резко захлопнула дневник, словно обжигаясь. Имя Веры заставило её нахмуриться. Значит, пепиньерка не просто знала об увлечении девочек — она направляла их. Подталкивала к чему-то. Она была проводником.

Мысли путались. Нужно было показать это Долгорукому. Но что, если он, рационалист и скептик, просто сочтёт это бредом сумасшедшей и дневник изымет как «не имеющий отношения к делу»? Она не могла рисковать единственной ниточкой, но не могла и допустить, чтобы случилось неизбежное. Следующая жертва была уже избрана, и судьба её зависела только от того, какое решение примет София.

Внезапно дверь в класс скрипнула и приоткрылась. София инстинктивно сунула дневник в складки платья. На пороге стояла Мари. Лицо её было серым от бессонницы, но выглядело бодрым. Мари почти никогда не жаловалась на неудобства – не потому что выросла в сложных условиях со строгими родителями, а потому что таков был её характер, присущий настоящей леди: кротость, достоинство, выносливость.

– Мари? Ты что здесь делаешь?

– Долгорукий послал за тобой. Нас вызвали – говорят, появилась улика, – сказала девушка, голос её был тих, но твëрд.

– Что за улика? – прищурилась София. Это было уже интересно. Неужели у следствия появились зацепки?

– Не знаю. Пошли, а то вряд ли господин следователь будет рад, если мы задержимся, – сказала девушка, то и дело поглядывая на дверь, будто сию же секунду в кабинет кто-то мог ворваться и заметить их. – Нас и так считают причастными.

София поджала губы, но промолчала.

– Как ты думаешь, в самом ли деле этих несчастных убила Она? – тихо спросила Мари, будто этот вопрос был каким-то запретным или крамольным. По сути, так оно и было, но ведь и часть истины в нём тоже присутствует. – То есть, я имела ввиду... Ты веришь в то, что призрак Белой Дамы существует? Я знаю, это всё легенда, слухи, но что, если...

– Мари, послушай меня, – София остановилась, повернувшись к подруге. – Не важно, во что верю я. Важно, что происходит сейчас, а происходит вот что: кто-то безжалостно убивает наших подруг и сестëр, и всё, что мы можем сделать – найти их. Призрак ли, человек ли... – она закатила глаза и поморщилась, – а суть одна: девушки мертвы. Лично я не собираюсь сидеть сложа руки, пока по институту бродит потенциальный убийца.

Внутри Софии шла борьба. С одной стороны, она понимала, что лучше не вмешиваться: мало ли, что это? Вдруг они взаправду разбудили нечто, что сейчас было голодно и мстило за своё пробуждение? С другой, – более рациональной – девушка хотела надеяться, что этот следовательно Долгорукий и Николай Павлович разберутся и восстановят справедливость, ведь для чего тогда всё это затевалось? Но беспокойство, почему-то, не покидало её. Что-то грызло изнутри, словно паразит, от которого не избавиться.

Существуют ли призраки? Разве что призраки прошлого. Нет, тот, кто скрывается под овечьей шкурой, не бестелесный дух. София вспомнила запах, который был с ними в комнате во время проведения ритуала. Раньше она не придавала этому значения, но сейчас отчётливо чувствовала пряные нотки. Это был не тот властный аромат парфюма, что исходил от великого князя (хотя, София могла поклясться, его бы она узнала безошибочно!), а что-то более мягкое, дурманящее, будто женское, что ли. Воспитанницам запрещалось использовать духи, поэтому обладательницей странного запаха могли быть либо кто-то из персонала института (не Белокрылова, у той духи были кричащие, яркие), либо... София не хотела об этом думать.

Кабинет директрисы снова превратился в штаб следствия. Алексей Долгорукий стоял у стола, на котором лежали несколько предметов, завёрнутых в грубую ткань. Николай Павлович, мрачный и молчаливый, смотрел в окно на метель. В углу, бледная как полотно, сидела Вера Лунина. Её руки были спокойно сложены на коленях, взгляд опущен. Но София, войдя, сразу почувствовала исходящий от неё леденящий холод — тот самый, что был в комнате с зеркалом.

– Садитесь, – коротко бросил Долгорукий, не глядя на них. – Мадемуазель Ольховская, подтвердите ещё раз: в ночь смерти Киры Грац вы, Оболенская, Неволина и Смолина проводили оккультный ритуал в заброшенной комнате восточного крыла с использованием книги, полученной от пепиньерки Луниной?

Мари кивнула, едва слышно:

– Да.

– И во время ритуала вы наблюдали некое явление, которое отождествляете с некоей Белой Дамой?

– Да… Она была в зеркале. Потом… вышла.

– А на руках у этого «явления» были перчатки?

Мари вздрогнула и посмотрела на Софию, словно ища поддержки.

– Да. Чёрные.

Долгорукий кивнул и снял ткань с одного из предметов. Это была женская перчатка. Непривычно длинная, из тончайшей белой кожи, но странно старомодного покроя. И она была испачкана в нескольких местах тёмно-коричневыми, почти чёрными подтёками. То ли кровь, то ли...

– Эта перчатка найдена сегодня утром в той самой комнате. За приподнятой половицей. Лаборант подтвердил – пятна являются кровью. Человеческой.

В комнате повисла тишина. Николай обернулся от окна.

– Более того, – продолжил Долгорукий, – анализ показал, что кровь принадлежит разным людям. Одни пятна – старше, им несколько лет, если не десятилетий. Другие… свежие. Совсем свежие.

Он посмотрел прямо на Веру.

– Мадемуазель Лунина. Вы, как лицо, имевшее доступ в это помещение для уборки (официально оно числится кладовой), можете объяснить, как туда попала эта вещь?

Вера медленно подняла голову. Её глаза были пусты, как озёра в тумане.

– Не могу, господин следователь. Я в этой кладовой не была много месяцев. Там пыльно, там завелись мыши. Директриса запретила туда ходить.

Голос её был ровным, безжизненным. Слишком ровным.

– Вы утверждаете, что не передавали воспитанницам книгу по оккультизму? – настаивал Долгорукий.

– Книгу? – Вера чуть склонила голову, будто припоминая. – Ах, да… Это была старая книга французских романтических стихов. Мадемуазель Грац просила её для литературного кружка. Я принесла. Разве это запрещено?

Игра была мастерской. София видела, как Долгорукий стискивает челюсть. Прямых улик против Веры не было. Только слова испуганных девочек против слова образцовой пепиньерки.

– Ваше Высочество, господин следователь, – тихо, но чётко сказала София, наконец вмешиваясь. Все взгляды устремились на неё. – Есть одна деталь. В легендах о Белой Даме говорится не только о перчатках. Говорится о символе. Цветке. Эдельвейсе.

Она наблюдала за Верой. Ни один мускул не дрогнул на её бледном лице. Но в глубине глаз, казалось, на мгновение шевельнулась тень — одобрения или ненависти, София не поняла.

– Эдельвейс? – переспросил Николай.

– Да. Это был тайный знак… одного старого общества воспитанниц, – София решила не произносить названия «Дочери Лилит» вслух. – И этот символ… я видела его в дневнике Киры Грац. Она писала, что он довольно редок и в России растёт только в горах Кавказа.

– Любопытно, – задумчиво произнёс Николай. – Мадемуазель Лунина, мадемуазель Ольховская, благодарю, вы свободны, – он кивнул, не глядя. – Оболенская, задержитесь.

София переглянулась с Мари, одним взглядом говоря что-то вроде «потом расскажу». Дверь закрылась и она осталась одна в логове зверя.

– Итак, – начал Алексей, – пришли результаты вскрытия Лизаветы Мирской. Как и в случае с предыдущей жертвой, на её теле нашли следы яда, – он посмотрел на Николая, тот кивнул – мол, продолжайте, я слежу. – А также на руке девушки был обнаружен... узор. Цветок. Такой же, как и у Киры Грац.

– Эдельвейс, – догадалась София.

Тогда всё сходилось: если убийца выбирал девушек из общества «Дочерей Лилит», то это был не просто ритуал ради ритуала, а что-то более... личное? Будто таким образом он пытался что-то доказать. Но также это значило, что все, кто носит символ цветка, в том числе сама София, в смертельной опасности! Следующей жертвой может стать любая из них.

– Вы понимаете, что это значит? – спросил Николай. Он был чем-то расстроен, всё время поджимал губы, но глаза горели синим пламенем: ему это тоже всё изрядно надоело. – Кто бы это ни был, он не остановится. Помимо цветка и яда у нас других зацепок нет. Но, – он вздохнул, снова отвернувшись к окну, – я запросил информацию о воспитанницах за прошлые годы и выяснилось, что похожая история уже случалась ранее – ровно сто лет назад.

– Группа девиц благородных фамилий решили провести некий... ритуал, приведший к гибели одной из воспитанниц, – продолжил Алексей. – Однако позже произошла история, из-за которой было принято решение закрыть институт на неопределённое время. Он вновь открылся лишь в 1805 году.

– А что за история случилась? – спросила София жадно.

Алексей посмотрел на неё, встречаясь взглядом, словно надеялся в её глазах прочитать ответы на вопросы или признание в преступлении. Но вместо него ответил Николай, по-прежнему не отворачиваясь от окна:

– Воспитанница сошла с ума. Ничего не напоминает?

София призадумалась. Получается, сто лет назад кто-то уже проводил подобный ритуал и принёс жертву? Но тогда выходит, что история повторяется – точь-в-точь, как и тогда. Кто были эти девушки? Кого они вызывали? И почему погибла институтка? Слова о сумасшедшей воспитаннице тоже отозвались в сердце Софии. Где-то она уже слышала эту историю, вот только не могла вспомнить, где именно...

– Мы не знаем имени этой девушки, однако есть вероятность, что ваша «Белая Дама» появилась именно в то время, и сейчас кто-то пытается сыграть на этом, – продолжил следователь. – Мы не можем допустить новых жертв...

– ...поэтому приняли решение усилить патруль, – это был уже Николай. – Несколько гвардейцев из моей личной охраны под видом штатских будут круглосуточно нести службу и докладывать лично мне, – по голосу князя было понятно, что он не шутит. – Они будут следить за всеми. И за вами в том числе.

– И что же, прикажете положить их на свою койку? – спросила София и поняла, что это прозвучало резче, чем она планировала. Она вообще не планировала, если быть точнее.

– Вы не понимаете! – Николай отошёл от стены и приблизился к девушке. – В Институте завёлся фанатик, одержимый легендой. Неужели вы думаете, что он остановится? Может пострадать кто-то из ваших подруг. Черт возьми, София, вы сами можете стать жертвой! Вы этого хотите?!

Он впервые назвал её по имени. Не «барышня Оболенская», не «графиня», не «девица». София. И он... волновался за неё! Могло ли это что-то значить, или было просто элементарной вежливостью, замаскированной под беспокойство? В конце концов, он – великий князь, брат императора Александра, и он женат. Даже если бы София хотела, она не могла претендовать на сердце Николая Павловича.

– Меня эта ситуация уже изрядно раздражает. Мать хочет поскорее разобраться со всем, не привлекая внимания, но как его не привлекать, если постоянно вмешиваются такие неугомонные особы, как вы?

– Простите, Ваше Высочество, я не хотела, просто Кира моя подруга и я должна знать, что с ней случилось, – ответила институтка.

– Нам всем это интересно, – ответил Николай Павлович устало. – Но вернуть её мы не можем. Я понимаю ваше рвение, мадемуазель Оболенская, но сейчас вам стоит... поумерить свой пыл. Дело крайне серьёзное. Не стоит лишний раз привлекать внимание, если не хотите стать следующей, кого найдут мёртвой, – он говорил без приказа, без грубости, просто как уставший человек.

– Вы продолжите заниматься расшифровкой дневника мадемуазель Грац, но теперь за вами будет приставлен человек, – сказал Долгорукий.

– Это приказ, – добавил Николай прежде, чем София успела что-то сказать.

– Я не...

Девушка не успела договорить. Кабинет прорезал грохот, будто удар, который, казалось, раздавался из самых стен. Она узнала этот звук – колокол.

– Что это? – спросил Долгорукий, подскочив со своего места. Он распахнул шторы и выглянул в окно, словно пытаясь найти там источник шума. Но он не прекращался.

Это был не просто колокольный звон – набат. Звук раздавался отовсюду и казалось, будто все колокола города сошли с ума. Сначала это был лишь тихий, отдалённый звон, затем он становился всё сильнее и сильнее, словно сам Петербург ревел об утрате. Грохот стоял в стенах, отскакивая, отдаваясь в ушах и в самом человеческом нутре. Обычно колокола звонили лишь в двух случаях: когда в стране объявляли военное положение и когда скончался кто-то из императорской семьи. И действительно, если прислушаться, можно было уловить в набате скорбные ноты, словно тысячи плакальщиц проливали свои горькие слёзы. Звон не прекращался, грозя выбить окна от нарастающей вибрации. Что-то определённо случилось. Непредвиденное.

София видела, как лицо Николая побледнело. Он сжал спинку стула, на которую опирался, так, что костяшки пальцев побелели. Князь знал, что значит этот колокольный плач – и боялся поверить. И прежде чем он отвернулся к окну, Оболенская услышала, как он произнёс – тихо-тихо, скорее самому себе, всё ещё не веря:

– Александр...

***

Подземелье было таким, как и подобает: каменные стены прочнее крепостных, запах сырости, плесени и монотонный звук падающих с потолка капель. Любому светскому человеку (да что там светскому – любому уважающему себя господину) никогда бы не пришло в голову идти сюда. Если бы кто-то знал об этом месте, разумеется. Это было тайное убежище, скрытое под институтом. Идеальное для того, кто хочет остаться незамеченным. Или исчезнуть.

По коридору двигалась тень. Она шла торопливо, оглядываясь каждые два десятка шагов, чтобы убедиться в отсутствии слежки – хотя никто не знал, куда она ушла, но стоило быть осторожнее в любом случае.

Лаборатория находилась в дальнем конце коридора, когда каменные стены сужались на поворотах. В одном из таких поворотов, в нише, напоминающей келью, творилось настоящее чудо. На полках стояли бутыли, пузырьки с жидкостями различных видов и цветов, странные медицинские приспособления, которые больше сгодились бы для пыток, нежели для лечения людей. В воздухе витал сладковатый аромат, исходивший от одной из склянок, стоящих на деревянном столе. Надпись на этикетке была на латыни, однако и без перевода ясно, что в стекле был яд.

– Ты пришла, дитя моё.

Мужчина в белом халате, лет пятидесяти, в смешных круглых очках, суетливо помешивал что-то в котелке.

– Господин.

Фигура поклонилась.

– Ну что? Готово? – спросил «доктор», и в его голосе послышалось удовольствие.

– Да. Яд подействовал. С этой девчонкой пришлось повозиться дольше, чем с генральской дочкой, – ответила девушка, вспоминая предсмертные хрипы. – Нужно что-то более... сильное. Чтобы эти идиоты до конца поверили в призрак.

– Хм. Цианид, белена... Может быть, беладонна? Или мышьяк? О, нет-нет, здесь нужна цикута...

Мужчина ходил вдоль стеллажей с ядами, разглядывая каждый пузырëк и перечисляя их свойства. Галлюцинации, бред, потеря себя, нарушения речи, онемение. Идеальные симптомы, чтобы сымитировать психоз.

– Кто будет следующим? – поинтересовался он.

– Эмилия Гацавали. Грузинская княжна. У её отца, князя Гацавали, огромное имение в Тавризе и виноградники, которые славятся на всю Грузию. Был конфликт с горными князьями, кажется, из-за какого-то долга. Не знаю, к сожалению, как разрешился вопрос, но поговаривают, что у князя большое влияние и ссориться с ним не следует.

– Она одна из них? – спросил тот, кого ранее назвали господином. – Ты ведь знаешь, что делать, верно, дитя моё?

– Разумеется, господин.

Он походил туда-сюда, обрабатывая информацию, и остановился возле ящика с красивыми бутылями причудливой формы. На этикетке что-то было написано по латыни, но он даже не взглянул на неё. Повертел один пузырëк в руках, потом другой, затем снова вернулся к первому.

– Беладонна. Коварная и опасная. Такую определить будет сложно, – сказал он. – Пусть будет библиотека. Замани под каким-нибудь предлогом, спровоцируй ссору, ну а дальше ты знаешь... И убедись, что наше послание получено.

Он передал яд девушке, но заметил, как та колебалась – на какую-то микросекунду.

– И помни, что ты делаешь это на благо общества. Они нам потом ещё спасибо скажут.

– Благодарю вас, господин, – девушка поклонилась и уже собиралась уходить, но вспомнила кое-что. – Есть ещё проблема... Этот столичный следователь, как его там, Долгорукий, слишком много копает. Великий князь помогает ему и они вот-вот найдут архивы. Кажется, уже добрались до истории Белой Дамы. И Оболенская с ними. Она, конечно, ничего не знает, но...

Она замолчала. Меньше всего ей сейчас хотелось, чтобы следователь узнал правду. Ведь тогда всё, к чему она стремилась, чего пыталась достичь, искупая грехи прошлого, всё это могло вывалиться наружу и тогда возмездию придёт конец. Она не может допустить такого.

– С ним будет сложнее. Он всегда на виду и избавиться от него так, чтобы это выглядело как случайность...

– Не надо избавляться, можно просто... убрать на время. Отключить, например. Чтобы не вызывать подозрений. Скажем так, Долгорукий может отравиться поданным угощением в кабинете директрисы, – сказала девушка, хладнокровно предлагая пойти против правил. – И тогда это уже будет не наша вина, а Белокрыловой.

– А ты коварная барышня, девочка моя, – с гордостью сказал господин. – Что ж, мне нравится. Действуй. Ты знаешь, что делать.

– Благодарю за похвалу, ваша св... господин, – она ещё раз поклонилась и, спрятав бутыль с ядом, выскользнула.

Оставалось совсем немного времени, чтобы вывести Эмилию из игры.

***

С того дня, как тишину кабинета разрезал набат колокола, прошло несколько дней. Николай уехал в Петербург и в институте больше не появлялся. Алексей Долгорукий продолжал изучать дело, ожидая дальнейших указаний за неимением нужной информации. Ходили слухи, что в столице неспокойно. То ли что-то случилось с вдовствующей императрицей Марией Фëдоровной, то ли с кем-то из великих князей, ведь часто в разговорах фигурировало имя Константина Павловича. Что-то происходило, но девиц в столичные распри не посвящали, считая, что политика это совсем неженское дело.

Страсти утихли. Казалось бы, смерть Киры и Лизаньки – случайность. Мало ли несчастных случаев происходит, тем более в таком нежном возрасте. Но настойчивость, с которой великий князь требовал расследовать эти смерти, говорила сама за себя. Слишком много совпадений было. Слишком странно. Слишком невовремя. И если Алексей прав, то в институте затаился враг, выжидая следующую жертву. Кто-то повернул стрелку на часах жизни и вот-вот должен пробить заветный час.

Декабрь постепенно вступал в свои права и ноябрьская тоска, поглотившая всё и вся, сменилась робкой надеждой. Первые дни выдались, на удивление, спокойными: занятия шли в обычном режиме, перемежаясь с утренней службой и редкими прогулками по внутреннему саду. Конечно, не всё было так просто – институт словно превратился в карцер, ведь Николай сдержал обещание. На каждом этаже было приставлено по одному офицеру в штатском (они носили с собой оружии, без сомнения), а также к самой Софии – для её же безопасности, как говорил князь, но оба знали, что это не так.

– Ты не боишься? – спросила её однажды Мари, когда они вернулись в дортуар после занятий по танцам.

– Боюсь, – ответила тогда София, и была права.

Она боялась. Не смерти даже, нет, а того, что всё это будет напрасно. Что убийцу не найдут, что дело останется нераскрытым, что она не сможет смотреть в глаза отцу Киры, ведь не смогла уберечь её от напасти... В какой-то мере, она даже готова была умереть – если, конечно, это принесёт кому-то пользу. Но больше всего её пугала неизвестность. Ведь может так статься, что следователь Долгорукий, а с ним и Николай Павлович (о нём думать не хотелось) передумают. Не поверят ей – и всё. Обвинят в причастности, исключат из института и, не дай бог, отправят в тюрьму. Незавидная тогда ждёт судьба девицу, ой незавидная...

– Боюсь, что всё пойдёт не так, – сказала она. – Все что-то скрывают, недоговаривают, а убийца до сих пор на свободе... Нужна ли кому-то моя правда, или они правы и мы просто сошли с ума?

– Не думай об этом. Ты делаешь это для себя, для Киры, но кто делает что-то для тебя? Они того не стоят, – Мари всегда была на стороне подруги, но иногда ей казалось, её забота была уж чересчур. – Честно говоря, я тоже боюсь. А кто не боится? Но мой страх... Он более иррационален, что ли... – Мари погрустнела. – А что, если следующей жертвой буду я?.. Или ты... Или кто-то из девочек...

– Мари, душечка, успокойся. Никто из нас не будет жертвой, – сказала София ровным голосом, пытаясь уверить в этом и себя.

– Ты не можешь этого знать.

Она не могла. И никто не мог. Оставалось только надеяться, что у преступника были другие планы, в которые не входило заманить в ловушку Софию или кого-то из её подруг. Хватило Киры.

‎В один из дней в институт приехала девушка. Молодая с виду барышня, немногим старше самой Софии, но выглядела словно безутешная вдова: чёрное одеяние с головы до ног и вуаль, прикрывающая глаза. Она о чём-то долго разговаривала с директрисой в её кабинете, откуда иногда доносились обрывки: «кончина императора», «весь город скорбит», «какая потеря». Девицу звали Юлиана и, ходили слухи, будто она была фавориткой Александра. Какое же горе её настигло!

‎Король умер. Да здравствует король!

После этого всё встало на свои места: Николай понял, что колокол звонил по брату и уехал проститься. София никогда не была знакома с Александром или его августейшей супругой, случай не представился, однако сейчас ей почему-то стало жаль его. Александр Первый Благословенный, победитель Наполеона, Северный Сфинкс, скончался. Она знала, что многие любили его, особенно после Франции, но сам он страдал после истории с его отцом, Павлом. А эта девушка... Кем бы она ни была, как сильно его ни любила, – никто не заслуживает терять близких людей. София ощутила это впервые, когда потеряла мать. Потом отца.

Чтобы отвлечься от новости, София решила пойти в библиотеку. Помня наказ не привлекать внимание, она решила немного изучить историю института – ведь где-то же должна быть информация о той девушке, что сошла с ума. Очень знакомая история почему-то не отпускала её...

В библиотеке было пусто в это время – после обеда, когда у девушек было немного личного времени, поэтому София могла не волноваться, что кто-то начнёт её отвлекать. Внутрь её пустили без проблем – девицы часто посещают сие место, поэтому ни у кого не возникло подозрений и сомнений насчёт неё. Наверное, оно и к лучшему.

Книги по истории института находились в отдельной секции, куда вход был строго запрещён воспитанницам. Однако, невзирая на правила (когда она вообще их соблюдала?), София направилась именно туда. И тут что-то привлекло её внимание.

Свет свечей отражался от стен, выхватывая маленький предмет. София замерла, не решаясь подойти ближе, но что-то вело её вперёд, словно под гипнозом. И она увидела. На полу, почти под самым стеллажом, торчала запонка. Золотая, явно дорогая, нездешняя, и дразнюче сверкала, переливаясь золотом. Приглядевшись, София заметила ещё одну деталь: орёл. Двуглавый, с опущенными вниз головами. Символ императорского дома. Но кто мог обронить запонку в таком месте, да ещё из царской семьи?! Разве что... Но если это был Николай, то зачем ему понадобились книги из этого отдела?

Сердце заколотилось быстрее, готовое вот-вот выпрыгнуть из груди. Девушка затаила дыхание и, оглянувшись, дабы убедиться в том, что за ней нет надзора библиотекаря, подошла ещё ближе. И заметила то, чего не видела минуту назад: кровь. Тонкая струйка бордовой каплей растекалась из-под полки, заливая пол и запонку. Она осторожно проследила за направлением и обошла стеллаж. От увиденного перехватило дух и хотелось в тот же миг закричать, но воспитание не позволило поддаться эмоциям. На полу библиотеки, с соседним с «запретным» отделом, распластавшись в странной позе, лежала воспитанница. София не узнала её, но, кажется, это была дочь какого-то князя. И она была мертва.

Оправившись от шока, она стала лихорадочно перебирать в голове мысли, пытаясь сложить общую картину: библиотека, отдел по истории института, запонка с двуглавым орлом, девица в крови... Вывод оказался ещё хуже: убийца никто иной, как Николай Павлович, великий князь и брат почившего императора. Он слишком заинтересован в этом деле, проявляет к Софии внимание и не хочет, чтобы она лезла, внезапно уезжает и теперь вот... Что это – случайная ошибка или тщательно спланированная операция, чтобы ввести в заблуждение следствие? Но тогда, выходит, Алексей всё знал и покрывал его с самого начала? Ведь Николай сам пригласил его расследовать смерти...

Осознание происходящего было настолько мощным, что ноги сами подкосились и София почувствовала, как теряет поверхность под ногами. Её успел подхватить вовремя подоспевший офицер (он остался снаружи, но услышал крик) и, увидев открывшуюся картину, всё понял. Но София уже не слышала и не видела, уносясь всё дальше от света.

Снег за окнами продолжал падать, заметая все следы. Тишина в здании была зловещей и полной. Институт, казалось, затаил дыхание, насыщаясь новой порцией страха. Охота продолжалась. И стрелки на часах, словно ожидая команды, пробили свой заветный час.