Дневниковые записи (от лица Киры)
«20 апреля, 1825 года,
Сегодняшний вечер был необыкновенным, трепетным и страшно увлекательным. Все началось с нашей классной дамы — она, читая нам лекцию о нравах института времен императрицы Анны Иоанновны, обмолвилась, что в старых, полузабытых флигелях воспитанницы тогда были куда более… вольны. И что существовали среди них тайные содружества. Маменька, будучи воспитанницей лет двадцать назад, рассказывала что-то об этом, но тогда я не особо слушала её. А зря.
После урока мы, как пчелы, облепили Катеньку Неволину — она у нас главная книгочейка по части старинных преданий. И она, понизив голос до шепота, рассказала нам о «Дочерях Лилит». Так, якобы, называли себя те девушки сто лет назад. Как первая жена Адама, которая не пожелала покориться. Они не боялись темноты, искали в ней не страхи, а… знания. И силы. Говорят, у них были свои обряды: чтобы увидеть лицо суженого в зеркале при свечах, чтобы сны были вещими, чтобы дух их был непоколебим.
Мы сидели в нашем дортуаре, и от этих слов стало одновременно жутко и сладко. За окном таял снег, капала вода, а в комнате пахло воском от оплывшей свечки и лавандой из наших мешочков. Мы — воспитанницы Императорского Института Благородных Девиц, нас учат кротости, послушанию и благочестию. Но в душе каждой, я уверена, живет что-то иное. Что-то тёмное, крылатое и любопытное.
«А что, если нам… возродить их общество?» — прошептала Лиза, и ее глаза блестели в полумраке. Не как от непослушания, а как от предвкушения великой тайны.
Мы поклялись. Тихо, положив руки на старый сборник французских стихов, как на священную книгу. Мы — новые Дочери Лилит. Пока что наш «обряд» был смешным: мы выставили за окно чашку с апрельской талой водой, «чтобы луна её благословила», и поклялись встретиться после полуночи в пустом классе рисования. Там высокие окна и странные тени от гипсовых бюстов.
Я пишу эти строки уже после. Я дрожу, но не от страха. В классе было холодно, и наши белые ночные сорочки мелькали, как призраки. Мы встали в круг, держа зажжëнные ночники, и прошептали слова, которые сочинила Китти: «Духи ночи, духи сна, откройте завесу, покажите нам то, что скрыто».
И… и мне показалось. В окне, в тёмном стекле, где отражались наши бледные лица и огоньки, на мгновение мелькнуло другое лицо. Незнакомое. Женское. Но не страшное. Строгое и печальное. А может, это просто игра теней и уставших глаз? Может, это наше общее воображение, распаленное тайной?
Помню (всё-таки я не безнадёжна), mamá что-то говорила, будто у Дочерей был тайный символ, коим девицы узнавали других. Цветок или что-то вроде. Эдельвейс. Такой в России растёт только в определённых условиях и встречается редко, а оттого – более заманчивый.
Но теперь эта тайна живёт в нас. Завтра мы принёсем старую ленту и завяжем её на сук старой липы в саду — знак для них, прежних. И нарисуем странный цветок. Знак, что мы здесь. Что ночь теперь принадлежит не только сну, но и нам.
Странное чувство. Будто я переступила через невидимую черту. И за ней пахнет не лавандой, а полынью, старыми книгами и влажным весенним ветром. На душе – радость и предвкушение, но что-то тёмное будто выглядывает из-за угла, ожидая своего часа..»