Институт Мёртвых Девиц

Если бы у неё спросили, что произошло в тот день, вряд ли бы София дала точный ответ. Когда юная кофулька вбежала в зал и запыхавшимся голосом сообщила о Лизаньке, всё случилось так стремительно, что до сих пор ощущается лёгкое головокружение. Крики, хаос, суета. Голоса мадам директрисы и Великого Князя, которые пытались воззвать к спокойствию и тишине. Бал был испорчен, а его главный виновник – дико, яростно взбешëн. Это было видно в его движениях, во взгляде, в том, как он пытался взять контроль, по сжатым челюстям, но внешне он оставался ледяной стеной. Кто же мог предположить, что всё так обернётся?
Прошло дня два, может, три, – никто не считал – когда директриса собрала всех в большом пустынном зале, который в иное время был репетиционным. Все воспитанницы, от мала до велика, пепиньерки, классные дамы и даже инспектриса, тучно столпились в помещении, прижимаясь друг к другу и перешëптываясь. Все уже понимали, зачем они здесь, и хмурый вид госпожи Белокрыловой лишь подтверждал самые худшие опасения.
Женщина вышла в центр, привлекая к себе внимание, и подняла руку в жесте, что сразу все смолкли.
– Как вы знаете, за последний месяц в Институте произошло два несчастных случая. Это, несомненно, трагично и ужасно, и родители пострадавших девушек будут немедленно уведомлены, но... – она медленно обвела зал взглядом, словно высматривая, какой эффект оказали её слова на воспитанниц, – но также данные инциденты привлекли внимание великого князя. К сожалению, он помочь нам не может, поэтому я приняла решение закрыть институт на карантин.
В зале воцарилась тишина, лишь изредка нарушаемая тихими восклицаниями. Слово «карантин» значило лишь одно: всё отменяется. Родительский день маячил на горизонте – не терпелось рассказать про бал! Возможно, девиц бы даже отпустили домой на пару дней (это было почти невозможно, ибо всё зависело от настроения директрисы, которая, как известно, прослыла той ещё стервой), ведь они так долго ждали этого! Но теперь, когда прозвучало это страшное слово, о встрече с родственниками можно забыть. Хотя те, вероятнее всего, захотят немедленно забрать своих дочерей, если правда всплывёт. Разве кому-то понравится узнать, что их ребёнок мёртв?
– Поэтому, – насладившись замешательством, продолжила Белокрылова, задрав голову, как павлин, – все мероприятия, запланированные на ближайшее время, отменяются. Никто не сможет покинуть стены института, никто не сможет войти. И, кроме того, завтра из столицы прибывает следователь. Это решение великого князя.
Ну всё, теперь точно об этом узнает весь Петербург! Замять не получилось, и Белокрылова прекрасно понимала, что следователь будет проверять каждого, кто мог быть причастен, особенно её, как того, кто должен был обязан защищать умы и души юных девиц. Если сам Николай Павлович распорядился выслать из столицы своего человека, значит дело дрянь. И стоит помолиться, чтобы про это не узнал государь...
Услышав это, София внутренне возликовала: наконец то! Наконец-то тайна смерти Киры (да и Лизаньки, чего греха таить) будет разгадана. Она теперь была уверена почти на сто процентов, что это не «несчастные случаи», не внезапные болезни или ещё что, а то, о чём она знала с самого начала – убийство. И она сделает всё, чтобы доказать это. Следователь был её шансом, крошечным, единственным, но шансом, который нельзя упускать. Но, конечно, София ещё не знала, что сыграть свою главную роль ей только предстоит. И не факт, что после этого она останется живой. Тени никогда не оставляют свидетелей. Особенно тех, кто пытается узнать слишком много...
Но из мыслей её вывел голос Белокрыловой, которая всё говорила:
– Я надеюсь, уже в ближайшее время мы сможем вновь открыть свои двери... Вам же нечего скрывать, верно? – казалось, она смотрела прямо на Софию и спрашивала её, будто хищник, почуявший жертву. – Мы обязательно выясним правду, не сомневайтесь. А до тех пор я запрещаю вам даже думать о случившемся, иначе следователь может подумать, будто вы как-то к этому причастны.
Она не могла знать. София была уверена, что Белокрылова блефует. Но всё же червь сомнения грыз её: если Николай узнал о Кире, то наверняка узнал и об обстоятельствах. Равно как и о том, что она была убита. Директриса не знала наверняка, что София и девушки могут быть причастны, но что-то её настораживало. Безупречная репутация разбилась вдребезги.
Поэтому, когда на следующий день после завтрака объявили, что всех вызывают на допрос, это окончательно разбило сомнения о серьёзности происходящего. Никто не видел следователя, но по институту поползли слухи, будто он – сущий ад, и что один взгляд его мог заставить говорить даже мёртвого. Тут же, как выяснила София по слухам, был и сам великий князь – должно быть, он следил за тем, чтобы всё прошло как подобает, дабы избежать очередного «несчастного случая». Она была невиновна, и собиралась убедить в этом всех остальных. Но система не делит людей на виновных и невиновных, ведь если в мире, кажущимся идеальным, происходят убийства юных девиц, то какой же он тогда идеальный? Было совершено преступление, а значит, должно свершиться и наказание.
Для Николая Павловича (который, к слову, пожелал присутствовать при допросе, чтобы фиксировать ответы) и следователя решили выделить кабинет Белокрыловой: большой, просторный, со смежной комнатой, которая одновременно являлась и спальной, и гостиной. Сама же женщина временно переселилась в кабинет поменьше, что располагался в том же коридоре. Было оговорено заранее: при «разговоре» должна присутствовать либо одна из классных дам или старших пепиньерок, либо инспектриса, ведь по правилам этикета юным девицам нельзя находиться в одном помещении наедине с мужчиной, а уж с двумя – и подавно, и ничего что один из них сам Великий Князь! Опрашивали воспитанниц по очереди, сверяли показания, фиксировали, а на выходе наказывали молчать, дабы другие не могли подготовить свои ответы заранее. Расчёт был на эффект неожиданности – застав девицу врасплох, она могла сдаться и всё рассказать.
Почти весь день София провела в неведении. Она видела, как институтки одна за другой исчезают за дверью и возвращаются молчаливые и бледные (промелькнула мысль про пытки, но она лишь усмехнулась), не говоря ни слова. В её голове зрел план: во-первых, нужно было под мнимым предлогом как-то избавиться от надзирательницы в лице мадам Лебо, которую в итоге выбрали компаньонкой девушек, а во-вторых, уговорить этого следователя, каким бы зверем он ни был, взять её в расследование. Да, была проблема ещё в лице Николая, но это даже могло сыграть ей на руку, осталось лишь дождаться своей очереди... На этот день отменили все занятия, кроме обязательной молитвы, и с самого утра, едва успев прожевать скудный завтрак, воспитанницы отправлялись в «кабинет» – так они называли берлогу, которую предоставили для допроса.
– Оh Mon Dieu! * – это был голос Лидии, которая ëрзала и всё время смотрела на дверь такими глазами, словно она вот-вот откроется и оттуда выскочит сам чёрт. – Как вы думаете, что им говорят? Я так волнуюсь!
– Волнуешься? Может, тебе есть что скрывать? – спросила Анастасия, которую, казалось, вообще не заботило то, что происходит. – Тот, кто чист совестью перед собой и перед Богом, не боится суда. Я вот лично считаю, что они хорошо сделали, пригласив Николая Павловича быть свидетелем.
– Это почему же? – вклинилась в разговор Мари, пытаясь сохранять спокойствие. – Потому что он Великий Князь?
– Нет, глупая, потому что он непременно обо всём доложит императору.
– Настя!
– Разве я не права? – сказала она. – Николай Павлович брат Александра, он ему обо всём докладывает. Да и вряд ли государь уже не в курсе. Так что это только дело времени.
София поджала губы. Конечно, она была права, чёрт возьми! Настя всегда права. Больше всего София боялась, что Александр Павлович узнает о случившемся – и тогда прощай, институт благородных девиц. С одной стороны, это было хорошо: никаких уроков, никаких строгих правил и вечного недовольства директрисы. С другой – дом, где её не ждут, и вина вперемешку со стыдом за то, что она не доглядела за Кирой. А ведь её родители были так добры к Софии! Оставалось надеяться, что до генерала Граца ещё не дошли вести о смерти его дочери. Да и, по правде говоря, София отчаянно хотела узнать правду, ведь если одну смерть ещё можно было бы посчитать случайностью, то две – это уже явно дело серьёзное.
– Но ведь мы ни в чём не виноваты, – уверенно сказала София, вскинув подбородок. – Ведь так?
– Неужели? – парировала Анастасия, желая снова забрать первенство и оказаться в этом споре правой. Да, она обижалась из-за того, что Николай выбрал для танца эту выскочку Софию, а не её, но зато у Насти был главный козырь в рукаве: алиби. – Тогда почему среди нас нет Киры?
Это был удар ниже пояса. Она била целенаправленно, в незаживающую рану, словно пытаясь сделать ещё больнее, чем есть сейчас. Глаза Софии вспыхнули огнём ярости, но она лишь поджала губы и сжала пальцы в кулаки, стараясь сохранять спокойствие, ведь её поведение могло быть истолковано как угроза. Сделав глубокий вдох, София натянула на лицо улыбку, которая, однако, больше была похожа на оскал тигра, и сказала:
– А знаешь, да. Ты права, – она услышала, как Мари ахнула от шока, – мы виноваты ровно в той же степени, что и ты. Ты ведь наша подруга, мы спим в одной комнате, делимся секретами, а значит, всё, что происходит здесь, касается всех нас. В том числе и тебя.
– Это гнусная клевета! Я требую извинений немедленно! – Настя аж подскочила от возмущения.
– И что же? Вызовешь меня на дуэль? – София даже не дрогнула, но было видно, как ей трудно себя сдерживать, чтобы не наброситься на Настю тут же.
Конечно, Настя этого стерпеть не могла. Гордость, воспитание и репутация не позволяли ей открыто унижать Софию (а как хотелось!), поэтому единственное, что она сделала – сказала правду:
– Я думаю, вряд ли Николаю Павловичу понравится, что одна из воспитанниц Императорского Института Благородных Девиц находится здесь на незаконных правах.
В комнате наступила тишина. Казалось, даже капли дождя, падающие с крыши, замерли на мгновение. И опять Настя попала в точку. А София мысленно вернулась к тому неприятному разговору несколько дней назад, ещё до всей этой суматохи, когда Белокрылова вызвала её к себе в кабинет. София ожидала, как обычно, что сейчас её будут отчитывать, перебирала в уме все моменты, где могла провиниться, но неожиданно женщина сказала вообще не то, чего девица могла ожидать:
– Вас давно навещала тëтушка?
Сначала она не поняла, о ком говорит Любовь Феликсовна. Потом не поняла, почему она вообще обращается к ней с таким вопросом. А потом ответила:
– Нет. Я думаю, вы и сами это знаете, мадам.
– Верно. И у меня для вас есть неприятная новость, – Белокрылова никогда особо не отличалась тактичностью, но на то она и директриса. Сказала – и убила прямо в лоб. Надо держать девиц в строгости, иначе они так и будут падать в обморок от того, что кавалер поцеловал им ручку. – Ваша тëтушка, Элеонора такая-то, больна. Доктор говорит, всё безнадёжно. Вы же понимаете, что это значит?
А это значило, что в случае кончины законного опекуна, София могла лишиться финансирования и быть исключëнной из института. Она не любила тётку, как и тётка не любила её, но что-то заставило Софию засомневаться: а так ли плоха перспектива «приживалки», пока от этого есть польза? Остаться без денег и единственной родни не хотелось вовсе.
– Поэтому я предлагаю вам выбор: вы можете остаться в институте – я позволю это, но с одним условием, либо... Исключение, конечно же. С занесением в личное дело, – она говорила так, словно спрашивала о погоде, а не решала судьбу одной из своих воспитанниц.
– Каким условием? – София не раздумывала ни секунды.
– Похвально. И очень опрометчиво, – ответила Белокрылова, обходя девушку вокруг с таким видом, словно осматривала товар на рынке. – Как вы знаете, скоро состоится бал, на котором будет присутствовать Великий Князь Николай Павлович. Говорят, Государю нездоровится и в случае его кончины престол займёт его брат Константин. Или Николай, что маловероятно, но не исключено.
– Зачем вы мне всё это говорите? – София пыталась понять, что от неё хочет директриса, но паззл никак не складывался в голове. Неужели она хочет с помощью Софии посадить на трон Николая? Но как?! И зачем ей это?
– Потому что вы должны кое-что сделать, – ответила женщина, и опустила руки ей на плечи, стоя за спиной. От этого прикосновения по телу Софии прошла мелкая дрожь. – Мне всё равно, кто из них станет новым императором, не беспокойтесь. Неужели вы подумали, что я хочу использовать вас в большой игре?
– Тогда я вообще не понимаю... – проговорила София растерянно почти на одном выдохе. Все эти загадки ей уже порядком надоели. – Что вы от меня хотите?
Директриса резко отпустила её, и вернулась к столу.
– Вы должны стать любовницей Николая, – просто сказала она, не поворачивая головы.
– Что?!
– Не поймите меня неправильно, мадемуазель Оболенская. Вам необязательно ложиться к нему в постель, нужно лишь втереться в доверие, а остальное я возьму на себя, – казалось, женщина не слышала Софию, продолжая свою изощрëнную пытку говорить секретами. – Поверьте, так будет лучше для всех.
– А если я откажусь? – спросила София, уже зная ответ.
– Тогда вы можете собирать свои вещи, – Любовь Феликсовна наконец обернулась. – Но, боюсь, выбора у вас нет.
И Софии пришлось согласиться. Она старалась не думать об этом с того дня, благодаря судьбу за то, что дала ей отсрочку, но сейчас, чувствуя приближение разгадки (или, по крайней мере, зацепки на пути к разгадке), София всё решила сама. Она не стала устраивать истерики или вырывать волосы, нет.
– Это не так, – сказала она.
– Что? София, это правда?! – Мари соскочила с кровати, подбегая к подруге. – Скажи, что Настя что-то напутала! Не молчи!
– Я не понимаю, о чём она. Мари, не волнуйся, никто здесь не находится на незаконных правах, – поспешила успокоить её София. – Возможно, Настя и впрямь что-то перепутала. Не правда ли?
– Да, что это я, – ответила Анастасия, кивнув. – Кажется, это было с другой девицей.
Это далось Анастасии с трудом. Хоть внешне она не подала виду, но София видела по глазам, что им ещё придётся побороться друг с другом. Она как раз открыла рот, чтобы в очередной раз съязвить, но тут в дортуар вошла одна из старших пепиньерок - Марта, кажется, - и назвала имя Софии. Ну вот и всё, настал её час расплаты. Главное, успеть выполнить свой план до того, как всё рухнет.
София никогда ничего не боялась: ни смерти, ни бесчестья, ни запятнанной репутации. Но отчего-то сейчас, идя по коридору словно под конвоем, она по-настоящему задумалась о страхе. Ей действительно нечего было скрывать, но она знала слухи о Третьем Отделении и о «псах» императора, которые могли вырыть из недр человеческой души даже то, чего там и в помине не было. Столкнуться с ними боялся каждый, и София не стала исключением. Но тут же страх был смещëн глупой, наивной, заставляющей сердце биться на два аккорда чаще, надеждой. Они точно докопаются до правды. Даже если она будет неприятная. Даже если это может окончательно уронить Белокрылову в свете. Но справедливость всегда находит свой отклик. И те, кто за всем этим стоит, обязательно будет наказан.
Когда они подошли к двери, пепиньерка постучала, дождавшись разрешения и, войдя, сказала кому-то:
– Девица Оболенская.
Софию буквально втолкнули внутрь, и дверь за её спиной захлопнулась.
Кабинет был небольшим, тесным, что казался для такого количества людей сказочным домиком для лилипутов. Деревянный стол, два стула, платяной шкаф, забитый какими-то старыми вещами, окно с плотно закрытыми шторами, через которые, казалось, не просачивался ни один луч света. В воздухе пахло затхлостью, лëгкой пылью, воском свечей и, знакомым уже, – Cuire de Russe Николая, что в этой какофонии запахов яростно выделялось, заглушая всё остальное. И только тогда София подняла глаза.
За столом, разложив бесконечное количество бумаг, папок, писем, сидел мужчина. Возрастом он был как Николай Павлович, высокий (насколько можно судить о человеке в сидячем положении), стройный, с рельефом мышц, скрытых под тканью белой рубашки. На спинке стула висел его слегка потрëпанный сюртук. Он опирался на локти и смотрел в бумаге, не замечая Софию. Рядом, у окна, стоял великий князь – на нём был простой тёмный мундир без регалий, с одной лишь орденской лентой через плечо. Выражение его лица было бесстрастным, но глаза, казалось, источали ярость веков. София почувствовала, как краснеет, ведь Николай в гневе отчего-то показался ей ещё прекраснее, чем на балу.
– Девица Оболенская, присаживайтесь, – это был Николай.
София, не церемонясь, села на предложенный стул прямо напротив мужчины, глядя при этом на Николая. Он также не отрывал от неё взгляда.
– Итак. Вы знаете, зачем вы здесь? – видимо, он решил говорить прямо, без нежностей.
– Конечно, – ответила София. – Но, боюсь, я не могу быть вам полезна, пока здесь есть кто-то ещё.
Николай прищурился, пытаясь понять игру. Мадам Лебо, которая до этого стояла в стороне, почти у двери, ахнула от шока. Какое невежество! И ведь эта Оболенская не стеснялась говорить о ней в таком ключе! Вот ведь бесстыдница!
– Вы же хотите правду? Я и есть правда, но слухи разносятся быстро, поэтому мне бы не хотелось, чтобы обо мне судачили раньше времени, – продолжила девушка как ни в чём не бывало. Казалось, она не видела ни мужчину напротив, ни мадам Лебо, сосредоточив всё своё внимание на Николае.
Он долго смотрел на неё, не меняясь в лице, словно анализируя. Он понимал, что девушка ведёт свою игру – он и сам использовал людей, – но что-то в том, как она себя держит, как смотрит и говорит, заставило его про себя усмехнуться: с Софией явно проблем не оберëшься! Что ж, если она хочет поиграть, он даст ей эту возможность, и пусть правила устанавливают не они.
– s'il te plaît, laisse-nous, ** – неожиданно сказал великий князь на французском, обращаясь к мадам Лебо.
– Но... Как же это, ваше высочество?! Правила... – начала было она, но Николай её перебил:
– Сейчас правила – это я. Будьте добры, оставьте нас ненадолго.
Мадам Лебо что-то пробормотала по-французски, откланялась и, бросив на Софию многозначительный взгляд, означающий «тебе конец», удалилась. И вот они остались втроём: великий князь, следователь и София Оболенская. Двое мужчин, от которых сейчас зависела её судьба.
– Итак, – наконец, заговорил следователь, отрываясь от своих бумаг. – Расскажите мне всё, что знаете, мадемуазель Оболенская.
София подняла взгляд – и обмерла. Если у Николая были глаза знаменитого романовского цвета – яркие и чистые, как само небо, у самой же Софии они были почти льдистые, такие же холодные и непроницаемые, как она сама, то у мужчины напротив глаза были тёмного насыщенного оттенка: то ли бушующего моря в непогоду, то ли неограненного опала, но было ясно одно – в них хотелось утонуть. И София пока не понимала, нравится ей это или нет. Он был красив – не как Николай, величественно и аристократично, но более глубже, что ли. Чуть смуглая кожа, длинный шрам через правый глаз, тонкий нос, чёрные, словно крыло ворона, волосы, мягкими волнами спадающие на плечи. София иначе представляла себе следователей, но этот мужчина разрушал все её стереотипы.
– Я ничего не знаю, – сказала она, пожимая плечами. – По крайней мере, не то, что вам хочется услышать.
– Прекратите эти игры, – голос Николая был жёстким, стальным. Он смотрел на неё, и на этот раз его глаза открыто пылали огнём ярости. – Либо вы сейчас же нам говорите всё, что знаете, либо я решу, что вы причастны к смерти мадемуазель Грац – и ни ваша фамилия, ни ваш титул вас не спасут.
– Угрозы, Ваше Высочество?
София откровенно забавлялась. Нет, такими методами они точно ничего не узнают, а возможно даже и усугубят ситуацию. Некоторые девушки гораздо нежнее и чувствительнее её, поэтому такой способ «допроса» явно повергнет их в шок. Главное, чтобы не попадали в обморок.
– Ладно, я скажу, – вдруг серьёзно сказала Софи. Она ëрзнула на стуле, и почему-то покраснела – волнение ли? – Но сначала я хочу предупредить вас, Ваше Высочество.

– О чём? – он даже не был заинтересован, думая, что это очередная уловка.

– Знаете ли вы, что директриса использует вас? Незадолго до... бала, – на этом слове голос Софии дрогнул, – она хотела, чтобы я кое-что сделала. Понимаете, моя тётя скончалась и теперь некому оплачивать мою учёбу, поэтому я должна была соблазнить вас, чтобы втереться в доверие и узнать некоторые... скажем так, порочащие честь вещи.

– И что же вы? – спросил Николай.

– Отказалась, разумеется, – ответила девушка. – Я не собираюсь становиться пешкой.

В кабинете стояла тишина. Николай отошёл к окну и повернулся спиной, заложив руки в перчатках в замок.

– Ваша тётя жива.

– Простите?

– Я говорю, ваша тётя Элеонора Демидова-Юрьевская жива. Белокрылова обманула вас, – сказал Николай, не поворачиваясь. – Я подозреваю, что она сделала это специально. Вас использовали, мадемуазель Оболенская.

Это была двойная игра: все использовали друг друга, чтобы добиться своих целей. Даже София – сама того не ведая, конечно же, – использовала и Николая Павловича, и госпожу директрису. Тонкий ход, но пока неизвестно, кто же окажется в выигрыше?

– Что ж, хорошо. Я готова. Давайте ваши вопросы, – просто сказала София, надевая маску обезоруженного противника.

– Нас не представили, – это был уже следователь. Мягкий, низкий голос, который, казалось, шёл из самой грудной клетки, обволакивал, словно бархатом. – Алексей Михайлович Долгорукий, – скривился, – но не тот Долгорукий, о ком вы, вероятно, могли подумать. Благо, Господь отвадил меня от ношения дворянского титула. Итак, мадемуазель. Что вы делали в ту ночь, когда погибла Кира Грац?

Что-что, гадали на суженого! Но не могла же она сказать это? Признаться – и навлечь беду на девочек. Да и в таком случае её план имел риск не осуществиться вовсе.

– Я... спала, – с некоторой паузой ответила София. – А потом мне стало дурно и я захотела подышать.

– Вы же понимаете, что это звучит неубедительно? – спросил Алексей, что-то быстро записав в блокнот.

– Но это так и есть. Можете спросить у девочек, они подтвердят, – сказав это, София осознала, что ляпнула лишнего. Но было поздно – слова уже сорвались с её уст.

– О, не волнуйтесь, спросим, – ответил следователь. – Уверен, что они тоже расскажут о недомоганиях. Но знайте: так не выйдет. Вас не было в спальне, и свидетель подтвердит это.

– А после того, как мы поймëм, что вы говорите одну и ту же легенду, будет понятно, что вы и ваша... шайка скрываете преступление, – Николай подошёл к столу и, оперевшись кулаками, склонился над институткой. – И тогда уже ничто, слышите, НИЧТО не спасёт вас.

София думала. Думала, кто же этот таинственный «свидетель», о котором говорил князь. Настя? Нет. Она хоть и вредная, но не опустилась бы до ябедничества, да и понимала наверняка, что её тоже будут проверять. Мария? Нет, Мари ещё не была на допросе. Тогда кто? О нет, неужели это Белокрылова или, что хуже, инспектриса? Белокрылова знала – или догадывалась – об их ночных ритуалах, но вряд ли бы она стала действовать в открытую. Нет. Это был кто-то, на кого не подумаешь. Вероятно, это был... убийца?

– Для чего тогда весь этот спектакль? Вы же и сами знаете ответ, – парировала девушка. – А я знаю ровно столько же. Или вы подозреваете меня?

– Мы подозреваем всех. А вас, – Долгорукий поднял на неё взгляд, – особенно. Вы слишком остры на язык для благочестивой барышни.

– Чтобы выжить, мышке нужно научиться быть кошкой, – ответила София. – Иначе она первая же попадёт в мышеловку.

— Для выживания мышке не нужно становиться кошкой, — парировал Долгорукий, откладывая перо. Его тёмные глаза, цвета бурого опала, изучали её без единой дрожи. — Ей нужно найти нору поглубже и сидеть там тихо. Вы же, мадемуазель Оболенская, не просто высунулись — вы выскочили на середину кухни и принялись танцевать. При всём параде.

Николай Павлович, до этого наблюдавший за их перепалкой как за матчем в реал-теннис, медленно выпрямился. Его тень, удлинённая тусклым светом лампы, легла на Софию, словно физическая тяжесть.

— Довольно метафор, Алексей Михайлович, — произнёс он, и его бархатистый голос снова обрёл ледяную чёткость. — Мадемуазель, у нас есть свидетель, который утверждает, что видел вас и трёх других воспитанниц — Ольховскую, Неволину и Смолину — покидающими дортуар не для посещения умывальной, а направляющимися в сторону старого библиотечного крыла. За час до крика пепиньерки Луниной.

— И кто этот… свидетель? — выдавила она, стараясь, чтобы голос не дрогнул.

Николай отошёл от окна, и его тень легла на стол, накрыв пол-листа исписанной бумаги.

— Донос поступил анонимно, — сказал он отрывисто. — Но почерк женский. И в нём упоминается не только ваша прогулка к фонтану, но и… комната в восточном крыле. За библиотекой.

Лёд пробежал по спине Софии. Значит, кто-то знает. Знает всё. Она машинально сжала руки под столом, чувствуя, как влажные ладони прилипают к тонкой шерсти платья. Кабинет, зеркало, свечи, книга… Кто мог подсмотреть? Не Настя — она не знала места. Мадам Лебо? Но тогда они уже были бы наказаны. Кто-то другой… Тот, кто наблюдал за ними из тьмы?

София почувствовала, как под корсетом выступает липкий пот. Лгать дальше было бесполезно — это только усугубит вину. Но признаться в оккультизме — значит подписать приговор себе и подругам, вынести сор из проклятой избы института прямиком в высший свет. Белокрылова их сожрёт.

— Я не отрицаю, что мы иногда… нарушали правила, — начала она осторожно, выбирая каждое слово, будто ступая по тонкому льду над пропастью. — Скука, Ваше Высочество. Вечная скука институтской жизни. Да, мы уходили ночью, чтобы посидеть вместе, поговорить… Помещение в восточном крыле заброшено, там нас не могли найти.

— Для разговоров не нужны свечи, меловые круги и старинные фолианты по оккультизму, — почти бесстрастно вставил Долгорукий. Он потянулся к одной из папок, извлёк оттуда листок. Это была та самая вырванная страница с заклинанием. София узнала витиеватый шрифт и тёмно-коричневые пятна — воск? Или кровь? — на углу. — Это было найдено в той же комнате после смерти мадемуазель Грац. Знакомо?

Она не могла дышать. Книга исчезла, а страница — здесь, в руках следователя. Значит, кто-то побывал там после них. Или… Оно само оставило улику.

— Я… не понимаю, — прошептала она, и это была чистая правда. Она не понимала, как мир строгих правил и молитвенников столкнулся с миром, где заклинания оживают, а призраки носят чёрные перчатки.

— Не понимаете? — Николай ударил ладонью по столу, и София вздрогнула. На его обычно бесстрастном лице наконец вспыхнуло настоящее, неконтролируемое чувство. Гнев. Или отвращение. — Две девушки мертвы! Одна — дочь генерала, вторая — из хорошей купеческой семьи! И всё это накануне моего визита, в стенах заведения, которое курирует моя мать! Вы думаете, это игра? Вы думаете, я поверю в ваши детские отговорки о скуке?

— Я не говорю, что это игра! — выпалила София, и её собственный голос зазвучал резко, с надрывом. Все притворства, вся выдержка начали трещать по швам под тяжестью этого леденящего ужаса, который она несла в себе с той ночи. — Вы спрашиваете правду? Хорошо! Правда в том, что мы провели глупый ритуал из книги, которую дала нам Вера Лунина! Правда в том, что мы хотели увидеть в зеркале суженого, как наивные дуры! А вместо этого… вместо этого явилась Она!

Она замолчала, задыхаясь. Слова, вырвавшиеся наружу, повисли в воздухе, странные и нелепые. Долгорукий медленно поднял бровь. Николай замер, его гнев сменился ледяным изумлением.

— Она? — тихо повторил следователь.

— Белая Дама. Призрак. Легенда института, — София говорила быстро, с отчаянием тонущего, хватающегося за соломинку. — Она вышла из зеркала. На ней были чёрные перчатки. А в легендах говорится, что чёрные перчатки — к смерти. И Кира… Кира увидела это первой. А потом убежала. А потом её нашли мёртвой. Вы хотите правду? Вот она! Мы разбудили то, что спало сто лет, и теперь оно заберёт нас всех!

Она умолкла, всхлипывая. Стыд, страх и облегчение от сказанного смешались в комок в горле. Теперь они точно сочтут её сумасшедшей. Отправят в лечебницу. Или исключат. Но, по крайней мере, это будет что-то реальное, а не этот кошмар наяву.

Николай и Долгорукий переглянулись. Молчание затянулось. Наконец, следователь откашлялся.

— Вы утверждаете, что стали свидетелями сверхъестественного явления, которое стало причиной смерти?

— Я не утверждаю. Я знаю, — с вызовом сказала София, поднимая голову. Слёзы высохли на её щеках, оставив стянутость кожи. — Вы можете не верить. Но спросите Мари, спросите Лидию и Китти. Мы все это видели. А после… после мы нашли книгу пропавшей, страницу вырванной, а зеркало — треснутым.

Долгорукий что-то записал, его лицо оставалось нечитаемым. Николай же смотрел на Софию так, будто видел её впервые. Его взгляд скользил по её бледному лицу, заострившимся скулам, горящим глазам.

— Белая Дама, — произнёс он наконец, и в его голосе прозвучала странная нота — не насмешка, а скорее размышление. — Рассказы о призраке гуляют по институту с его основания. Матушка упоминала их как глупые суеверия, которые следует искоренять. Но вы же понимаете, что это всего лишь байки, чтобы ими пугать таких, как вы?

– А может, ваша матушка права? Вы не видите ничего дальше своего носа, когда дело касается действительно важных вещей, – сказала София громче, чем планировала. Встретив в тот же миг немигающий взгляд Николая, она слегка потупилась.

– Это вопиющее неуважение! – понизив голос, произнёс великий князь. – Я мог бы сейчас за одно это отправить вас в корпус жандармов. Я мог бы одним словом разрушить вашу репутацию и репутацию вашей семьи.

– Но вы этого не сделаете, – не вопрос, а утверждение.

Воздух, казалось, вибрировал от напряжения, исходящего от Николая Павловича. Эта девица сведёт его с ума! Он резко отвернулся, сделав вид, что ему стало невероятно интересно, что же происходит на улице.

– Не стоит переступать границу, которая проведена не вами, мадемуазель Оболенская, – его голос был тихим, но от этого не менее угрожающим. – Вы не понимаете, о чём говорите. Если вас обвинят в убийстве...

София поняла. Они подозревают её. Они думают, что она могла быть причастна к смерти Киры и Лизаньки. И теперь она намерена доказать обратное.

– Меня не обвинят в убийстве, потому что я могу помочь.

Две пары глаз уставились на неё, не понимая.

– Объяснитесь, – жёстко сказал Николай.

– Кира вела записи. Дневник. Вы его не нашли, верно? Потому что я забрала его из дортуара и спрятала, – ответила София, понимая, что своей ложью или сокрытием информации сделает только хуже. Она начинала бояться угроз князя.

– Вы... что?! – Николай аж подскочил. – Вы понимаете, что это сокрытие улики? На нём могли остаться ваши отпечатки. Там могла быть важная информация! Какая же вы безрассудная дура, Оболенская!

– Чем вы можете объяснить свой поступок? – это уже был Долгорукий, его голос звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. Что ж, сдерживать эмоции ему давалось куда легче, чем Николаю.

Честно, София и сама не до конца понимала, зачем она забрала дневник Киры. Возможно, надеялась найти там ответы? Разгадку её гибели? Девушка писала обо всём, и в том числе – о ритуалах.

– В дневнике Кира могла назвать имя убийцы, – ответила она. – Я его читала.

– То есть, вы считаете, что её убили? – спросил следователь, слегка сощурив глаза. – Это весьма... громкое заявление. Очень претенциозное.

Ну а что она ещё могла сделать? Садиться в тюрьму Софии не очень-то и хотелось, а репутация, пусть и шаткая, пожалуй, могла пригодиться. Но она понимала, что эти мужчины не доверяют ни единому её слову. Будь София на их месте, сама бы не верила. Оставался лишь последний вариант.

– Если бы у меня была возможность поучаствовать в этом деле, – начала София, стараясь держать голос ровным, – я могла бы попробовать расшифровать записи Киры.

– Что вы имеете ввиду? – спросил Алексей. Этот разговор уже изрядно начинал надоедать.

– Я была её подругой. Я знала, где она хранит дневник, что в нём пишет. И порой её мысли бывают... хаотичны, что ли. Для непосвящëнного человека это покажется бредом сумасшедшего, а для меня же – шанс понять Киру лучше.

Долгорукий задумался: в словах Софии был толк. Если в действительности такой дневник существовал, то эта институтка была единственной, кто мог помочь им найти зацепку. Довериться в таком деле?

– Принесите мне этот дневник, мадемуазель Оболенская. Я вам не доверяю и хочу лично проследить, чтобы вы не наделали ещё больше глупостей, – сказал следователь, окончательно ставя точку в этом разговоре. – Но это не значит, что вы освобождаетесь от следствия.

– Благодарю за оказанную мне честь, господин Долгорукий, Ваше высочество, – София сделала неглубокий реверанс. – Я могу идти?

Алексей промолчал. Лишь кивнул один раз, что-то записывая в тетрадь. Но уже перед самой дверью, когда девушка собиралась выйти, прозвучал голос Николая из глубины комнаты:

– Вы на особом контроле, София. Помните об этом. И вы всё ещё под подозрением. Больше, чем когда-либо.

Это была угроза – неприкрытая, явная. И всё запуталось лишь сильнее: Николай ей не доверял, Алексей считал главной подозреваемой, Кира была мертва, а директриса вела свою игру. Она не понимала, кому верить, за кем идти – каждая стена в институте, казалось, настроена враждебно. Никто не должен узнать об этом разговоре. И, чёрт возьми, как же ей хотелось поскорее покончить со всем этим и узнать, что же забрало её подругу!

Когда София ушла, за дверью кабинета воцарилась тишина.

— Что вы думаете, Алексей Михайлович? — спросил Николай, глядя в потолок. — Истеричка? Лгунья? Или в её бреду есть хоть малая часть того, что можно использовать для следствия?

Долгорукий аккуратно сложил свои записи.

— Она лжёт. Много и отчаянно. Но не во всём. Про сеанс, про книгу, про зеркало — здесь правда. Она действительно верит в то, что видела призрак. И боится не нас, не наказания, а именно Этого. — Он ткнул пером в воздух. — Врач Зебельманн упоминал некий узор, найденный на запястье у девицы Грац при вскрытии. Цветок. Печать. Но не обычную, а больше похожую на те, что носят сектанты.

— Секта? — Николай брезгливо сморщился.

— Возможно. Или ритуальная символика. Той самой книги, что «нашлась» в заброшенной комнате. — Долгорукий поднялся. — Мне нужно осмотреть то помещение. И поговорить с пепиньеркой Луниной. Её истерика была… слишком яркой. А её последующее спокойствие — слишком подозрительным.

— Вы считаете, она замешана?

— Я считаю, что она — ключ. Кто, как не пепиньерка, мог проносить запрещённые книги? Кто лучше знает все тайные ходы и желания девочек? — Долгорукий натянул сюртук. — А вы, Ваше Высочество? Что думаете вы?

Николай вздохнул, и впервые в этом вздохе прозвучала усталость, не императорская, а человеческая.

— Я думаю, что этот институт — гнездо сумасшествия. И мне нужно решить, спасать его репутацию для матери или выжечь его дотла, чтобы остановить это безумие. Найдите мне убийцу, Алексей Михайлович. Человека. А с призраками… мы разберёмся потом.

***

В каморке Веры Луниной было темно. Единственная свеча догорала, отбрасывая пляшущие тени на стены. Вера сидела на краю койки, неподвижно. В руках она держала тот самый маленький, мутный осколок зеркала, а перед ней на столике стояла чаша. Одета она была подобно Ей, в белое одеяние, словно подвенечное платье, которое оттеняло и без того бледное лицо.

Её губы шевелились, беззвучно шепча слова на языке, которого она не должна была знать. В глубине стекла, в отражении пламени, мелькало не её лицо, а мутная дымка, контуры вуали, тёмные провалы глаз.

«…они близятся к правде… девица-Жрица смотрит в суть… мужчина-Весы взвешивает факты…»

Голос в её голове был сухим, как шелест погребальной савана. Не принадлежащий ей, будто кто-то извне управлял разумом.

«…нельзя допустить… старые долги должны быть оплачены… кровью и страхом… следующий выбор за тобой, сестра…»

Палец Веры медленно провёл по холодному стеклу. В её глазах, обычно отражающих мировую скорбь и тоску, вспыхнул и тут же погас холодный, чужой огонь, отдаваясь дьявольскими искрами где-то в глубине.

— За мной, — просто сказала она в тишину. Не себе. Не зеркалу. А тому, кто стоял за её спиной в густеющей тьме, где тени становились плотнее, а воздух пах морозом и увядшими розами.

Осколок в её руке потеплел, будто отвечая на призыв. И в следующий момент она вонзила его себе в руку – туда, где билась вена. Кровь, алая и густая, хлынула из пореза, стекая по коже, промокая рукава платья, впитываясь, и наполняя чашу собой. Капли попадали на зеркало, на паркет, но Вера словно не замечала этого, заворожëнно следя за тем, как кровь заполняет сосуд.

Её взгляд стал отрешëнным, пустым. Безумным. И она засмеялась. Но в этом смехе не было ничего весёлого – только одержимость, помешательство, скорбь.

«...возмездие придёт... рок поглотит их мечты... круг должен замкнуться...»

Девушка была в трансе. Тело тряслось, покачивалось, дрожало. Глаза закатились настолько, что было видно лишь белки, а безумный смех прерывался для новых слов:

«...твоя жертва принята... прими и ты...»

Она знала, кого Дама назовёт следующим. И будет готова последовать зову.

***

Мысли роились в голове, как стая пчёл, но София отгоняла их. После допроса, казалось, силы решили оставить её, и она вернулась в дортуар молчаливая. Никто не знал, что в стенах «злого кабинета», куда она вошла невиновной, решалась её судьба. Она достала дневник, снова перечитала его, погружаясь в воспоминания.

Кира была солнцем. Яркая, весёлая, порой наивная, она любила жизнь и строила планы на будущее, когда выпустится из Института. Мечтала о женихе и детях. Помнится, обожала своих родителей, несмотря на всю суровость отца. София иногда завидовала ей – у той было всё, чего ей не хватало. И вот Киры не стало. Солнце закатилось и больше никогда не взойдёт.

София прижала дневник к груди. Новый фронт борьбы открывался прямо здесь, в этих стенах, пропитанных ложью и страхом. И она поняла, что отступать уже некуда. Ни вперёд, ни назад — только вглубь лабиринта, в сердце тьмы, что пульсировало в самом основании Института.

Снаружи, над затхлыми крышами, снова ударил колокол. Одинокий, протяжный, будто отмеряющий время до следующего удара.

До следующей жертвы.