Институт Мёртвых Девиц

Долгие годы Институт работал без нареканий. Наоборот, в свете про воспитанниц ходили добрые разговоры, а кавалеры уже строили планы на женитьбу с некоторыми из благородных барышень. Никто тогда и представить не мог, что покой благородного заведения будет нарушен самым грубым и безжалостным способом. Сто лет назад начался кошмар, положивший начало роковым событиям, и спустя век он продолжился. Так что же это - проклятие или кара?

Был сырой, пасмурный вечер. За окнами накрапывал дождь, желая разрядиться в ливень. Атмосфера в институте стояла мрачная, плотная, густая, словно туман, даже преподаватели ощущали это гнетущее давление, исходящее, казалось, из каждого угла. Бал неумолимо приближался, и для Любови Белокрыловой это было событием года – а потому всё должно быть идеально. Не каждый день Институт посещает сам Великий Князь!

Час назад наступил отбой и девицы разошлись по своим дортуарам – в этом она не сомневалась. Как и не сомневалась в том, что под покровом ночи некоторые из них нарушают правила. Директриса знала об этом давно, но не препятствовала, желая понять, насколько далеко готовы зайти девушки. Ей было всё равно, чем они там занимались, вызывали ли духов или гадали на суженого, молились ли, – главным было одно: девицы (а их было пятеро) беспрекословно, систематически нарушали правила. В правах Белокрыловой было унизить их, наказать, занести в личное дело, но что толку? Почему-то ей не хотелось ссориться с их семьями перед таким торжественным днём. Возможно, она сделает выговор позже, но это будет потом. А пока...

Из глубин института – кажется, звук разносился со стороны выхода в сад – раздался дикий вопль. Не крик даже. Душераздирающий, полный страха и ужаса, женский вскрик, который разрезал ночную тишину и вмиг нарушил покой спящих стен. Это было не по уставу. Неправильно. Но какая-то неведомая сила заставила Белокрылову снять маску бездушной директрисы и на мгновение стать просто женщиной. Лёгкий холодок пробежал по её спине, она сглотнула, но тут же одëрнула себя. Глупости. Это просто кто-то дурачится, она непременно выяснит кто и накажет его. Однако, через минуту крик повторился, и на этот раз в нём послышались нотки истеричной паники. Она узнала этот голос. Что-то было не так.

Женщина заметила столпотворение ещё до того, как приблизилась к источнику звука. Воспитанницы стояли кругом, прижимаясь друг к другу и что-то шепча между собой, а в центре, у подножия того самого фонтана, раскинувшись в неестественной позе, бледная и бездыханная, лежала Кира Грац. Вид её вызвал сначала странный спазм в животе, а потом, дабы никто не приметил слабость (как же так, неужели неприступная госпожа Белокрылова может испытывать что-то кроме презрения и высокомерия?!), она снова нацепила маску директрисы и, расправив плечи, протиснулась между девушками со словами:

– Что здесь происходит?

Девушки испуганно что-то начали лепетать, и в их сбивчивых бормотаниях просачивались фразы: «упала...», «бедная Кира! Её родители не переживут этого...», «несчастный случай....», «...мертва. О господи, она правда мертва!». Нужно было что-то сделать, как-то остановить панику, иначе эта трагедия может раздуться до немыслимых масштабов, а скандалы сейчас были ни к чему. Белокрылова быстро оценила ситуацию: рыдающая в истерике пепиньерка Вера Лунина, прижимающиеся друг к другу младшие воспитанницы (откуда они только здесь взялись?!), старшие девицы и, кто бы сомневался, та пятёрка злостных нарушительниц режима, среди которых была София Оболенская. Женщине показалось, что именно эта барышня и была той, кто за всем этим стоял, уж больно вольный характер она проявляла.

– Надеюсь, вы оказались здесь случайно и никак не связаны с данным... происшествием? – Любовь Феликсовна говорила чётко, смотря прямо Софии в глаза, будто обвиняя её в случившемся.

– Нет, mesdame, мы просто... – София прикусила язык, потупив взгляд, но глаза её горели холодным огнём. – Нет.

Почувствовав некое превосходство над этими жалкими пташками, которые ещё не осознали, что вылетев из гнезда, им придётся самим добывать себе пищу и отбиваться от врагов, они быстро стали взрослыми, директриса позволила себе улыбку, которая, однако, больше была похожа на оскал.

– Немедленно возвращайтесь в дортуар. Я поговорю с вами завтра, – приказала она тоном, не терпящим возражений. – И ни слова о том, что произошло. Ступайте же.

Воспитанницы ещё что-то пробормотали и, поклонившись, спешно покинули поляну. Веру Лунину пытались утешить подоспевшие пепиньерки, но та, казалось, будто не понимала, что происходит и где она находится. Её тело сотрясали рыдания, в глазах стоял такой ужас, что даже воздух как будто был пронизан прохладой, исходившей из ниоткуда. Госпожа Дадиани, эта восточная гордая женщина, и вместе с ней мадам Лебо, пытались успокоить остальных свидетелей произошедшего и мягко выпроводить в дортуары.

– Ма^ам, что... – госпожа Дадиани осеклась, но продолжила чуть тише: – Что делать с девицей Грац? Слухи могут поползти по городу уже к утру.

– Распорядитесь, чтобы мадам Лебо провела младших воспитанниц в их спальни, а затем пусть встретит доктора, – она говорила властно, холодно, что никто не усомнился в её приказе. – А вы, Розалия Давидовна, будьте добры, зайдите ко мне в кабинет, когда закончите здесь, – развернувшись, чтобы выйти, женщина остановилась у двери и обернулась через плечо: – И чтобы к утру эта территория была чиста. Ничто не должно напоминать барышням о ночном форс-мажоре. Это понятно?

– Да, мадам.

Это было немыслимо. Просто беспрецедентно. Это нарушало все каноны мироздания. Смерть в Императорском Институте Благородных Девиц! Накануне бала! По сравнению с участившимися случаями активности тайных обществ в Петербурге, то, что произошло сегодня – сущий пустяк. Неужели какая-то несчастная гибель девицы, пусть и дочери уважаемого человека, может нарушить все планы? Нет, госпожа Белокрылова этого не допустит. Бал состоится, и она покажет всему лицемерному высшему свету, что её воспитанницы – достойные и благородные леди, которых не сломить ни смертями, ни чем-либо другим. А князь... Уж она придумает, как его умаслить – в конце концов, чего-чего, а дипломатии ей не занимать.

Она подошла к окну и устремила взгляд на улицу – туда, где был Петербург. Где был высший свет, желающий растоптать её репутацию. Она представила лицо Николая Павловича, если бы тот узнал о случившемся: разозлился бы? Промолчал? Приказал забыть? Любовь Феликсовна знала, что ей так или иначе придётся объясняться, не с князем – так с жандармами. В памяти всплыли воспоминания о событиях столетней давности, когда одна из воспитанниц сошла с ума от любви. В тот год, говорят, тоже были странные смерти, словно кто-то вёл какой-то тайный ритуал. Неужели всё повторяется? Неужели на Институте лежит проклятие, одолеть которое не в силу даже Белокрыловой?

Дверь скрипнула. Вошла госпожа Розалия Дадиани, но директриса не обернулась, лишь крепче сложила руки на груди.

– Проходите.

– Всё готово, мадам. Веру Лунину увели в её каморку другие пепиньерки, а тело... Киру Грац забрал доктор Зебельманн для осмотра, – сказала инспектриса. – Что мы будем делать?

– Завтра я сообщу воспитанницам, что произошёл несчастный случай – не нужно, чтобы они думали об этом перед балом. Остальные проблемы будем решать по мере их поступления, – ответила Белокрылова, по-прежнему не глядя на собеседницу.

– Мадам, я не хочу нагнетать, но не кажется ли вам это странным? – осторожно спросила Дадиани.

Любовь Феликсовна резко обернулась.

– Что именно?

– Смерть Киры Грац. Мы не можем отрицать, что это событие напоминает о трагедии столетней давности. Вы же знаете, какие тогда ходили слухи, – ответила женщина, пожав плечами.

– Это просто слухи, не более. То, что было века назад, нас не касается, – сказала Белокрылова тоном, который явно намекал на то, что она не хочет более об этом говорить.

Но где-то в глубине души она и сама понимала, что ситуация была странной. Под её началом не произошло ещё ни одной травмы, ни одного несчастного случая или смерти, а тут – такое. Всё это, конечно, наводило на определённые мысли. Что, если Розалия права? Сто лет назад, когда начались смерти, институт закрыли, а преподавательский состав расформировали, и лишь через пятьдесят лет он снова открыл свои двери для новых девиц, желающих постичь светские науки. Все забыли о том, что произошло, но, кажется, сам институт помнил об этом всегда. И теперь напоминал снова, будто пробуждаясь от долгого сна...

– Но, мадам...

– Нет! – возразила Белокрылова. – Это несчастный случай, и только. Девицы должны забыть об этом как можно скорее.

– А что насчёт отца девушки? Вряд ли генерал оставит это без внимания, а перед балом нам ни к чему связываться с полицией, – попыталась вставить последний аргумент инспектриса.

– Он всегда был бдительным во всём, что касается его дочери, тут вы правы. И он знаком с другими генералами из армии Его Величества, – женщина сжала губы, прищурившись, словно что-то обдумывала. – Нет, сейчас не время. Я должна сначала сама всё узнать, прежде чем сообщать господину Грацу о его дочери. И, надеюсь, – она посмотрела на женщину, – вы тоже это понимаете.

– Разумеется, мадам, – ответила Дадиани.

Наступила звенящая тишина. За окном завывал ветер, по крыше стучали капли начавшегося дождя. И только тиканье стрелок метронома нарушало ровное дыхание тишины, что с каждым новым вдохом давила всё сильнее. Это было неправильно, думала госпожа Дадиани. Рано или поздно генерал заходит увидеть дочь и поймёт, что что-то не так. Великий князь или – не дай боже! – сам император Александр Павлович приедет в Институт с инспекцией. Девицы напуганы, они молчать не будут, и вот тогда-то и настанет час расплаты. Хотела ли она в этом участвовать? Нет. Но выбора не было. Белокрылова просто не оставила ей шанса: все в этом здании подчиняются ей, и нарушить приказ значило получить её презрение или, что ещё хуже, увольнение без права найти хорошую работу когда-либо ещё.

‎– Розалия Давидовна, напомните-ка мне, пожалуйста, кто из наших бывших выпускниц служит при дворе? – неожиданно спросила Белокрылова, по-прежнему глядя в окно, словно всё происходящее её ни на йоту не беспокоило.

‎Госпожа Дадиани вздрогнула, опëрлась руками о спинку стоящего кресла.

‎– Дарья Кунгурцева, Ангелина Девятова, Владлена Зельдина... Юлиана Тиксон... Говорят, она – фаворитка нашего государя Александра Павловича, но слухи, как вам известно, не всегда бывают правдивы, – сказала женщина.

‎Белокрылова повернулась к ней, и улыбка, появившаяся на её лице, не выражала ничего хорошего. Казалось, будто директриса что-то замышляет, она слегка прищурила глаза и ухмыльнулась.

‎– Хм... Фаворитка, значит? – она прошлась туда-сюда, постукивая пальцами по своей руке. – Значит, вот что, моя дорогая. Напишите письмо барышне Тиксон и убедитесь, что она дала ответ, – и, видя вопросительный взгляд госпожи Дадиани, добавила: – Свои люди при дворе – всегда ценный ресурс.

– Вы хотите использовать её в качестве вашего шпиона? – в голосе Дадиани послышалось удивление, брови поползли вверх.

Белокрылова усмехнулась.

– Лучше. Я хочу использовать её связь с императором.

Она хотела было сказать что-то ещё, но тут дверь в кабинет приоткрылась и показалась фигура мадам Лебо. Она выглядела взволнованной.

– Простите, мадам, – сказала она. – Вас зовёт доктор Зебельманн. Говорит, это срочно.

– Хорошо. Передайте, что я сейчас подойду, – сказала она и, понизив голос, вперив в женщину взгляд, добавила: – И, будьте любезны, в следующий раз стучать перед тем, как так бесцеремонно врываться в мой кабинет.

– Извините, мадам, – мадемуазель Лебо склонила голову в почёте и удалилась.

Любовь Феликсовна прошлась по кабинету. Достала из ящика стола несколько папок с досье, пролистала их, закрыла.

– Завтра после трапезы мы с вами опросим свидетелей, и начнём с Оболенской и её компании – уж больно подозрительно они вились возле фонтана, – сказала Белокрылова. – Лучше это сделаем мы, а не какой-нибудь следователь, которому будет выгодна версия об убийстве. Вот досье на всех, кто мог быть причастен, – она постучала по верхней папке. – И нужно проведать девицу Лунину. Кажется, бедняжку очень это расстроило.

***

Из-за того, что всё произошло так стремительно, осматривать тело Киры Грац пришлось прямо в лазарете. Койку, на которую её положили, отгородили ширмой, открыли окна, чтобы в помещение проникал прохладный воздух, и приказали никого не впускать. Доктор Зебельманн, высокий седеющий немец с козлиной бородкой и в очках, был напряжëн. Он что-то говорил своей ассистентке и та записывала его слова в тетрадь.

Белокрылова стояла, осматривая брезгливо их импровизированный морг, и не смотрела на тело. К слову, цвет кожи девушки был синеватый, бледный, она больше походила на мраморное изваяние, чем на девицу. Тем более – на благородную. Она была накрыта белой простынëй, из-под которой торчали только её ноги и кисти рук. Воздух пах спиртом, уже начавшимся разложением, какими-то травами и чем-то сладковатым.

– Что вы можете сказать? – спросила директриса, кивая на Киру.

Доктор Зебельманн забеспокоился, затрясся и начал что-то лепетать, но быстро взял себя в руки.

– При первоначальном осмотре могу сказать наверняка, что это отравление, вызванное неизвестным ядом, – сказал он тихо и подошёл к койке. – Смотрите: вот здесь, на запястье, виден след странного узора, словно цветок какой. А пальцы – будто обожжены.

– Мне нужно больше. Вы сможете опознать, что за яд? – напирала Белокрылова. Ещё не хватало, чтобы в институте кто-то баловался ядом!

– Мадам, понимаете... Я могу попробовать договориться об экспертизе, но это процесс небыстрый... – мямлил Зебельманн. – Возможно, девица сама...

Любовь Феликсовна понимала, что он прав. В России мало специалистов, кто разбирается в ядах, и уж тем более тех, кто может провести такую экспертизу. Если этот немчишка кому-то проболтается о яде, то к ней могут возникнуть неуместные вопросы, а этого случиться не должно. Оставлять Киру здесь, в стенах учебного заведения, тоже было нельзя, поэтому тут требовался план. И надёжные, как швейцарские часы, люди.

– Маркус, скажите, а вы знаете аптеки, где могут продавать яд? – неожиданно спросила Белокрылова.

Доктор молчал несколько секунд, переглядываясь с помощницей, словно решая, можно ли доверять такое таинство этой женщине. Он вздохнул.

– Да, мадам. Думаю, есть несколько вариантов.

– Отлично. Вы поедете туда и расспросите аптекаря, – сказала она удовлетворительно.

Наконец, Белокрылова подошла к койке с Кирой, и, отдëрнув простыню, осмотрела тело. Она была обнажена, белее мела, и только на запястьях виднелись красновато-розовые узоры, складывающиеся в лепестки какого-то цветка.

– Что это за символ? – спросила она, вернув простыню на место.

– Не могу сказать. Но выглядит как печать, – ответил Зебельманн, пожимая плечами. – Но яд идёт не от узоров. Я думаю, это знак какого-то общества. Может, секта или что-то ещё. Вам что-нибудь известно об этом?

Секта. Услышав это, Белокрылова закатила глаза. Какая секта, в самом деле? Разве что Оболенская и её подруги по ночам пропадали в секте. Нет, это глупо. Этого точно не может быть! Или всё же может?.. Если это действительно так, то кто-то из воспитанниц точно должен знать!

– Вы сомневаетесь в моей компетенции, доктор?

– Ни в коем случае, мадам, – поклонился мужчина. – Но эти узоры... Кажется, я где-то видел их.

Белокрылова, казалось, не слышала его. Она ещё раз осмотрела помещение, бросила брезгливый взгляд на лежащую под простынëй Киру, и вновь посмотрела на Зебельманна.

– Где, говорите, находятся эти аптеки? – спросила она, рождая в голове план. – Я подумала, что вы слишком рискуете, поехав один. Вызовете много подозрений, – она улыбнулась, но улыбка была сухая, коварная. – Поэтому я поеду с вами.

План был до смешного прост. Осталось только привести его в исполнение.