Дневниковые записи (от лица Киры)
«15 апреля, 1825 г.
Сердце стучит так громко, что кажется, его слышно во всей огромной, спящей громаде Института. Под платьем спрятана свеча, кончики пальцев липнут от воска. Мы – Китти, София, Лидия, Мари и я – крадемся по знакомым, скрипучим переходам, туда, где под самой крышей, среди забытых сундуков и паутины, есть наш уголок тайны. Страшно до дрожи в коленках, но и сладко до головокружения. Это не по правилам, не по уставу. Это наше.
Чердак встретил нас запахом пыли, старого дерева и холодка. Единственное окно, затянутое паутиной и грязью, пропускало лишь бледный лунный свет, да и тот терялся в густых тенях. Мы расстелили старую, потертую скатерть – наш алтарь. В центр поставили низкую медную чашу, принесенную Софией – она уверяла, что это фамильная редкость, найденная в дальнем чулане их усадьбы. Лидия, с серьезностью, не свойственной её обычной резвости, выложила вокруг неё кольцо из сухих розовых лепестков – символ тайны и желаний, как она прочитала в одной запретной книжке.
Мари зажгла три восковые свечи (не церковные, конечно, а самые простые, купленные у торговца на прошлой неделе) и расставила их треугольником вокруг чаши. Огоньки затанцевали, отбрасывая гигантские, трепещущие тени наших фигур на стропила и кипы старого тряпья. Мир вокруг съëжился до этого круга теплого, неровного света.
Мы встали в круг, взявшись за руки. Ладони у всех были холодные и влажные. Воздух стал густым, наполненным ожиданием и лёгким, пьянящим страхом. Китти прошептала начало – слова на каком-то странном, вычитанном ею в той же книге, языке. Звучало нелепо и торжественно одновременно. Мы подхватили, шёпотом, стараясь попадать в ритм, который казался правильным. Голоса сливались, прерывались, снова нарастали. Я смотрела на язычки пламени, отражающиеся в широких глазах Софии, на напряжëнную линию губ Лидии, на бледное лицо Мари, казавшееся в этом свете почти прозрачным. Мы были как единое существо, пойманное в паутину собственной смелости и тайны.
В чашу мы бросили щепотку соли (очищение), лепесток розы (сердце) и маленькую, тщательно вырванную страничку из дневника с написанным желанием – самым сокровенным, таким, которое не смеешь произнести вслух даже здесь. Китти поднесла к краю чаши зажжëнную щепку. Мы затаили дыхание. Ветер завыл сильнее в трубе где-то рядом, заставив нас вздрогнуть. Щепка коснулась бумаги. Тонкая струйка дыма поднялась вверх, закручиваясь в причудливые узоры в лунном луче. Мы замерли, следя за ним. Казалось, вот-вот... что-то случится. Проявится знак. Зазвучит голос. Запахнет чужим цветком.
Только дым рассеялся, оставив лишь горьковатый запах палëной бумаги и розы. И вдруг – резкий порыв ветра в щели окна! Пламя свечей затрепетало бешено, одна из них погасла с тихим шипением. Во тьме раздался сдавленный вскрик Лидии. Кто-то дёрнул мою руку. И всё – в следующее мгновение мы уже бежали вниз по лестнице, задыхаясь от смеха, страха и дикого восторга. Сердца колотились как птицы в клетке. Мы не видели духов, не слышали голосов, но... что-то было. Трепет в воздухе перед тем, как подул ветер? Или просто наша общая, переполняющая нервозность? Я не знаю. Но на душе – странное смятение. Страшно. Очень страшно, что узнают. Но и... невероятно сладко. Мы прикоснулись к чему-то запретному, большему, чем уроки танцев и французского. Мы зажгли огонь в ночи. И пусть в чаше лишь пепел от странички и смятый лепесток – он розовый.
Как тайна».