Институт Мёртвых Девиц

С того дня прошла неделя. Воспитанницы были погружены в подготовку к балу, ко встрече с Великим Князем, в тяготы будней. Никто не вспоминал о случившемся, никто не хотел думать о возможных последствиях в будущем, ведь все знали - смерть Киры не несчастный случай. И страх, пронзивший стены Института, витал в воздухе, напоминая о пережитом ужасе. Но госпожа Белокрылова тщательно фильтровала поток поступающей информации, разговоры шёпотом после отбоя, даже взгляды. Её внешнее спокойствие казалось непоколебимым.

Однако, не всё было так идеально, как того хотелось. Младшие воспитанницы боялись. Боялись ходить по одиночке, спать без свечей, выходить в сад, где была обнаружена мёртвой Кира. И София понимала их беспокойство - нельзя было оставаться равнодушными, когда внутри всё кричало о справедливости. Она хотела найти убийцу. Хотела знать правду. Но дневник Киры молчал - вероятно, она действительно что-то знала, но боялась. Как боятся они все. И София была уверена - нет, она знала, - что директриса знакома с убийцей и покрывала его. Но почему? Страх? Репутация? Нет, здесь было что-то более глубокое. Что-то личное.

Но постепенно страх сменялся предвкушением. Завтра - бал! Вот оно - то, ради чего девушки жили всё это время. Не столько из-за шанса познакомиться с благородными джентльменами (хотя и это тоже, разумеется), сколько выгулять свои творения, платья, созданные своими руками. Весь последний месяц (несмотря на трагические события)воспитанницы усердно трудились нард нарядами - каждой хотелось создать что-то уникальное, запоминающееся, чтобы оставить след в истории. Возможно, многие надеялись на то, что их заметит Николай Павлович, окажет знаки внимания или даже замолвит слово во дворце о службе фрейлины, но все понимали - Великий Князь неприступен, как скала. К тому же, женат и имеет детей. Но что мешает юным нимфам предаваться сладким грёзам, верно?

Сегодня был так называемый «разгрузочный» день - девушки отдыхали, доштопывали свои платья, готовились к балу и, конечно же, ждали финальной репетиции. Завтра всё должно быть безупречно, ведь опозориться перед лицом Великого Князя и курсантов - немыслимо! Что подумают люди, когда молва об этом пройдёт по высшему свету Петербурга?!

София сидела на краю своей кровати, держа в руках клубок тончайших кружев цвета сливок, но мысли её были далеко. Предстоящий бал не приносил ей ожидаемого восхищения или облегчения, наоборот - лишь усугублял поток негатива, что витал в воздухе с того самого дня. Это было несправедливо. Нечестно. Киры больше нет, а они титулом графини? Конечно, она могла бы попытаться кокетничать и попробовать поговорить с Николаем Павловичем лично, потребовать немедленных объяснений, устроить скандал, чтобы изобличить Белокрылову и доказать её причастность к смерти одной из воспитанниц, но понимала, что это не только недопустимо для благородной леди, коей она и являлась, но и немыслимое, вопиющие кощунство по отношению к Короне и тем, кто ей служит! Она - леди, а не своенравная барышня из крестьянской слободы.

Вокруг суетились другие воспитанницы, восхищённо охая и кружась перед зеркалом, словно только что получили посылку с самыми лучшими нарядами по последней моде Парижа. София, однако, не разделяла их энтузиазма, но не противилась, как того можно было ожидать. Комната пестрела разными оттенками розового, голубого, фиолетового, белого - каждое платье было прелестнее другого! Её же платье было простое, невычурное, но по меркам времени элегантное и изысканное - её матери, но перешитое по современной моде с сохранением стиля старшей графини Оболенской. Нежно-розовое, как утренние бутоны, из тонкого французского шёлка, его юбка струилась словно волны, при каждом движении бёдер, а пышные рукава-фонарики открывали вид на бледные, тонкие, но не лишённые изящества руки. Лиф был скроен из более плотного сукна того же цвета, с серебряными костяными пуговицами и бархатными лентами, аккуратно повязанными бантиками на груди. Сейчас она пришивала кружева к воротничку и рукавам, создавая ещё больше ощущения воздушности и лёгкости. У Софии не было цели соблазнить или заигрывать, но ей хотелось, прежде всего, показать свою женственность и природную красоту и грацию.

К ней подошла Мари.

- Посмотри, душечка, какая прелесть! - восхищённо воскликнула она, прижимая к груди бледно-голубой шёлк. - Маменька привезла из Лондона! Мagnifique!

София подняла голову, чтобы что-то сказать, но внезапно дверь распахнулась и в дортуар вихрем ворвалась запыхавшаяся Китти, румяная и возбуждённая, с огромными глазами.

- Вы не поверите, mesdames! Великий Князь приедет раньше, чтобы справиться у директрисы о приготовлениях! Репетиция переносится на сейчас! Все в бальный зал, живо! - она говорила быстро, сбивчиво, глотая окончания, но так, чтобы смысл её слов дошёл до каждой воспитанницы. - Госпожа Белокрылова в ярости. Говорят, утром у неё была стычка с кем-то из высших чинов!

- Что? - спросила Мари, первой придя в себя и прерывая поток слов. Новость не укладывалась в голове. - Китти, ты уверена? В самом деле, Николай Павлович решил посетить нас прямо сейчас? Я не понимаю, как же так? Отчего же?

- Да-да, я сама слышала, как госпожа Белокрылова с кем-то разговаривала в своём кабинете - судя по голосу, это был мужчина и, вероятнее всего, доверенное лицо Князя, - залепетала Катерина. - Oh, mon Dieu!

Находившиеся в дортуаре воспитанницы засуетились. Каждый визит августейших членов был строго согласован и, если Его Милость вдруг решил внезапно приехать, нарушая все нормы приличий и договорённостей, то значит ли это, что ничего хорошего ожидать не стоит? Вероятнее всего - по крайней мере, Софии хотелось так думать, - его визит связан с тем, что произошло на прошлой неделе. С Кирой. Вряд ли госпожа Белокрылова придавала огласку смерти воспитанницы, тем более, в вышестоящие инстанции, но что, если Николай или (упаси бог) сам Император как-то прознали об этом? Наверняка агенты Третьего Отделения были даже здесь, в святая святых. Тогда скандала не избежать. Тогда отменят бал. И тогда... Что «тогда», София не хотела знать. Ей было важно отомстить за Киру. И она сделает это - с помощью Николая или без него. План появился сам собой.

- Странно всё это, не находите? - спросила Мари, присев на краешек кровати и понизив голос, зная, что любопытные уши (это она про Настю) могут подслушать. - Сначала Кира, теперь это. Нет, не подумайте, что я как-то осуждаю действия Николая павловича, но обычно ни он, ни Государь, ни кто-либо ещё из императорской семьи не приезжали столь спешно. О нет, только не говорите, что бал отменят! - её восклик прозвучал громче, чем она планировала.

- Я думаю, если бы было что-то столь ужасное, как мы себе вообразили, то госпожа Белокрылова нам уже сообщила бы об этом. - София старалась говорить ровно, но голос всё равно дрогнул. Она крепче вцепилась в кружева. - Не знаю.

- Настя, душечка, а ты что думаешь? - Мари неожиданно повернулась к кровати девушки, где та уже примеряла платье. - Неужели тебе всё равно на то, что творится в институте?

Все взгляды уставились на неё.

- Право, Мари, оставь меня в покое! - отмахнулась Настя, не отрываясь от зеркала. - У меня платье не застёгивается, вот о чём я думаю! И вообще, с чего бы князю интересоваться какой-то там Кирой? Наверняка просто проверяет, как идёт подготовка к балу. Нужно же ему где-то развлекаться.

София почувствовала укол раздражения. Насте, как всегда, было плевать на всех, кроме собственной персоны. Но в её словах был смысл. Возможно, они зря нагнетают обстановку. С другой стороны, интуиция Софии кричала об обратном. Слишком много странных совпадений за короткий срок. И то, что Спасская так снисходительно относится к произошедшему, к тому, что одну из её сокурсниц хладнокровно убили (а София была почти на сто процентов уверена, что Киру убили!), выбило её из колеи. Нет, теперь она точно не сможет молчать! Кто бы что ни говорил, какие бы правила не стояли перед ней, девушка ни перед чем не остановится, чтобы найти убийцу подруги и доказать всему высшему свету, что Любовь Белокрылова скрывает страшные тайны и жуткие вещи, творящиеся в стенах Императорского Института Благородных Девиц!

София стиснула зубы. Ярость клокотала в ней, подталкивая к действию. Настя со своим равнодушием, Мари со своими страхами, наивность Китти и Лидии казались такими жалкими и беспомощными. Неужели они не понимают, что молчание равносильно соучастию? Что если убийца Киры останется безнаказанным, то кто может гарантировать, что следующей жертвой не станет одна из них?

Нужно было срочно что-то делать. Говорить напрямую с Николаем Павловичем - самоубийство. Девушка понимала, что её действия могут иметь серьёзные последствия. Но страх перед возможным наказанием не мог сравниться со страхом жить в мире, где зло остаётся безнаказанным. София верила, что правда должна восторжествовать, и она сделает всё возможное, чтобы этого добиться. Даже если ей придётся рискнуть всем.

Настроения не было. Мысли роились в голове, как стая пчёл, мешая думать. Закончив с кружевами (она шила механически, погружённая в свои думы), София отложила платье и подошла к окну. За ним вдалеке раскинулся ухоженный сад Института - тот самый, где так внезапно оборвалась жизнь Киры. По спине пробежал холодок. Она невольно вспрмнила бледное лицо девушки с застывшим на нём выражением ужаса в глазах. Неужели никто, кроме неё, не чувствует вины? Неужели бал затмил собой всё? Разве Кира заслужила того, чтобы о ней все забыли? Честь и достоинство, о которых так любит твердить директриса, сейчас были втоптаны в грязь.

Вздохнув, София достала из небольшой бархатной шкатулки в комоде старый медальон - единственную вещь, которую ей разрешила оставить госпожа Дадиани, ведь по правилам института воспитанницам запрещалось носить какие-либо украшения, кроме скромного нательного крестика. Внутри медальона был портрет её матери, той самой графини Оболенской-старшей, чей стиль и память она так старалась чтить. Она скончалась от чахотки, когда София была ещё совсем маленькой, оставив ей в наследство лишь титул, долги и несколько фамильных драгоценностей. Отец же, будучи человеком чести и служивший на благо Отечества, погиб на фронте, защищая империю, о чём София узнала пару месяцев назад. Институту благородных девиц она была обязана покровительству дальней родственницы, кузине своей матери (той самой тётки) - Элеоноре Вальдемаровне Демидовой-Юрьевской, вдове отставного генерала и ныне живущей в роскошном имении с кучей прислуги, дававшая приёмы знатным дворянским семьям. София была ей не нужна, но понимая, что если Элеонора перестанет платить за её нахождение в стенах Института, девушку отправят домой. А это значило лишь то, что спокойствию «убитой горем» тётушки придёт конец.

София прижала медальон к груди. Завтра бал. Завтра она должна выглядеть безупречно. Не ради Великого Князя, не ради возможной фрейлинской службы, а ради памяти матери и чести семьи Оболенских. Она не позволит страху парализовать себя. Она будет танцевать, улыбаться, блистать. И в этой суматохе, в этом вихре музыки и света, она постарается найти хоть какую-то зацепку, хоть что-то, что поможет ей разгадать тайну смерти Киры.

И пусть госпожа Белокрылова хранит молчание, пусть стены Института пропитаны страхом, София Оболенская не отступит. Она найдёт убийцу. Она добьётся справедливости. Иначе какой смысл носить титул графини?

Её размышления прервал звон колокола, созывающий воспитанниц на генеральную репетицию. Он прокатился по коридорам, резкий и властный, сметая следы девичьих разговоров и суеты. В дортуаре воцарилась мгновенная, звенящая тишина. А затем - метясь туда-сюда, а глаза их горели каким-то нездоровым лихорадочным огнём. Сегодня можно было не надевать наряды, подготовленные к балу, их оставили на долгожданный вечер. Надев форменные платья, девушки выстроились парами как раз в том момент, когда в спальню вошла мадемуазель Лебо.

- Mesdames, не нужно разводить паники. Идём дружно, не отстаём, ведём себя прилично, - её голос звучал ровно, но в нём чувствовалась нотка беспокойства.

Мари взяла Софию под руку.

- Ох, душечка, что будет, что будет! У меня мандраж, - зашептала она. - А если он разочаруется? Если посчитает нас недостойными? Что-то мне не очень хочется опозориться перед князем.

- Не будь наивной, Мари. Ему абсолютно плевать на нас, он лишь делает свою работу, - сказала София, сама не веря в свои слова. Действительно ли Николай заинтересован в этом, или он здесь лишь по просьбе совей матери, вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны, патронирующей Институт? И почему именно он, а не Александр Павлович? - Не будет же он, в самом деле, выбирать себе фаворитку среди институток?

- Если бы это было так, то уверена, Настя бы самая первая к нему побежала, - хихикнула Мари, понизив голос.

- Ну да, они бы точно спелись, - добавила София тише, так, чтобы слышала только она сама.

Весь институт буквально стоял на ушах. Встречающиеся в коридорах горничные, пепиньерки или младшие воспитанницы шептались, прижимаясь к стенам. Весть о визите Великого Князя облетела всех и теперь каждая норовила преподать себя, показать со всех сторон и очернить своих соперниц. Николай ещё не приехал, а за него уже всё решили.

В бальном зале уже собрались преподаватели и некоторые из старших воспитанниц, помогавшие в организации. Госпожа Белокрылова стояла у стены, наблюдая за происходящим с непроницаемым выражением лица. Почти всё здесь уже было готово к завтрашнему балу: золотые люстры с тысячами свечей, до блеска отполированный пол, выглаженные портьерные шторы, и зеркала. Повсюду были огромные зеркала и, казалось, что со всех сторон на тебя смотрят десятки твоих отражений, будто повторяющих движения вальса или полонеза. И посреди всего этого блеска и изящества стоял простой стул - вероятно, для Николая Павловича.

- Mesdames, как вы, наверное, уже слышали - сегодня нас почтит своим присутствием Великий Князь Николай Павлович, - заговорила Белокрылова, когда все старшие воспитанницы ввалились в кабинет. - Поэтому для начала давайте повторим основные правила: никаких разговоров с князем без нужды или пока к вам не обратятся, никакого прямого взгляда - вы должны быть покорны, как скала. Давайте покажем ему и Императрице, что вы действительно благородные девицы. А теперь - встаём в шеренги.

Девушки послушно выполнили действие. Получилось несколько ровных, длинных линий, пестреющие бледным голубым цветом. Всё тело ныло от предвкушения и какой-то внутренней эйфории от осознания того, что сейчас сюда войдёт сам Николай Павлович. Говорят, он считался чуть ли не одним из самых красивых царских отпрысков мужского пола в Европе. Так ли это было на самом деле, ещё предстояло выяснить.

К директрисе подошёл взволнованный лакей, что-то шепча ей на ухо. Она резко подобралась, выпрямилась, натянула на лицо маску доброжелательности и громко произнесла:

- Великий Князь Николай Павлович Романов.

По залу пробежал гул возбуждённых голосов, быстро сменившись кристальной тишиной, когда дверь в зал отворилась и вошёл ОН. Это был не тот юноша с портретов, которые София, к слову, видела лишь раз. Он был невероятно высок, строен, в идеально сидящем чёрном вицмундире с золотыми пуговицами, но без эполет и аксельбантов. Он был в белых лайковых перчатках и со шпагой за поясом - словно солдат, в любой момент готовый ринуться в бой. Его прямая осанка и напряжённая линия плеч выдавали в нём военного. А лицо... Боже, его лицо! Он был словно Аполлон, снизошедший до простых смертных. Белая гладкая кожа, высокие резко очерченные скулы, прямой нос, густые слегка вьющиеся русые волосы и эти невероятные льдисто-голубые глаза в обрамлении пушистых ресниц, которые, казалось, могли выжечь душу.

Николай встал рядом с Белокрыловой и окинул взглядом девушек, медленно переводя его с одной на другую. Все стояли, послушно склонив головы и опустив глаза, не смея поднять ответного взгляда, боясь не столько выговора от инспектрисы, сколько исходящего от князя духа власти.

- Приветствую вас, девицы, - его голос был низким, бархатистым, словно мёд, отдаваясь тихой вибрацией от зеркальных стен зала. - Я приехал убедиться, что подготовка к балу проходит успешно. И что вы готовы продемонстрировать нам свои таланты, достойные Империи, - он сделал паузу, давая информации впитаться в мозг. - Как вы знаете, императрица Мария Фёдоровна - патрон Императорского Института Благородных Девиц, и вы обязаны не опорочить её имя. От того, как вы себя покажете завтра, будет завесить ваша выпускная оценка и рекомендации. Ваша судьба.  И я надеюсь, что вы все прекрасно это понимаете.

Девушки послушно закивали, не поднимая голов. Николай снова одарил их взглядом, который был ощутимым даже в последних рядах. София неожиданно подняла голову и посмотрела князю прямо в глаза, словно бросая ему вызов. Их взгляды задержались на несколько секунд, изучая друг друга, словно они могли что-то рассказать. София почувствовала, как её бросило в жар, но глаз не отвела. На лице Николая, казалось, не дрогнул ни один мускул, лицо оставалось беспристрастным, а глаза - эти ледяные бездны - изучали её, и Софии даже показалось, что в них промелькнуло узнавание. Но это длилось мгновение, никем незамеченное, кроме них двоих. Николай Павлович резко отвёл взгляд.

- У нас мало времени. Давайте начнём. Госпожа Белокрылова? - он обратился к директрисе, давая ей слово. Он подошёл к приготовленному для него стулу и сел, закинув ногу в кожаном сапоге на другую.

- Так точно, Ваше Высочество, - сказаа она. - Девицы, по местам! Начинаем с полонеза.

Встрепенувшись, девушки разделились на пары. Полонезом обычно начинался любой бал, это был танец-приветствие, танец-открытие. Пары выстраивались в колонны и начинали шествие по залу, затем делали «арочку» и входили в неё, а затем снова шли по залу. Далее обычно следовал менуэт - не танец даже, а прелюдия к нему. Кавалер и дама словно заигрывали друг с другом, приглашая к танцу, делая поклоны и практически не касаясь друг друга. Раньше менуэт танцевали только двое, затем к ним присоединились другие пары, сейчас же - стоя в центре зала, его выводили шесть девушек, отобранных для этого, остальные же стояли по краям, делая вид, что обмахиваются веерами. Был ещё вальс. Обычно, его исполняли в перерывах между основными элементами и за вечер гости могли станцевать вальс около восьми, а то и десяти, раз.

Николай смотрел с непроницаемым выражением лица, постукивая пальцами в белых перчатках по своему колену. София физически ощущала его взгляд, даже если он не смотрел на неё. Она кружила в повороте какую-то воспитанницу, механически выполняя сложные па, но мысли её были далеки от блеска зала и восторженных шёпотов.

Они двигались по залу плавно, словно грациозные лани, их голубые платья кружились вслед за ними, делая девушек похожими на ангелов. В воздухе приятно пахло запахом свечей, сандала, чего-то лёгкого, цветочного и духами Cuir de Russie, которыми пользовался Он.

Неожиданно Николай поднял руку.

- Довольно.

Он не кричал, не приказывал. Его голос звучал спокойно, но в нём чувствовались стальные нотки, от которых по спине пробежал мурашки. Девушки замерли. Госпожа Белокрылова, казалось, не дышала, ожидая вердикта августейшего судьи. Николай Павлович поднялся во весь свой огромный рост, поправил вицмундир.

- Я увидел достаточно, - сказал он. - Уровень подготовки к балу... приемлемый. Завтра вы должны блистать, должны быть идеальными. Империя надеется на вас, - мужчина повернулся к директрисе. - Пройдёмте в ваш кабинет, чтобы обсудить организационные моменты... А вы, девицы, ступайте в свои дортуары. Вам нужно выспаться. Отбой - в десять.

И он, не глядя ни на кого, вышел из зала. По шеренгам пронёсся взволнованный шёпот - все были под впечатлением от встречи с самим Великим Князем! Но шёпот тут же смолк. Когда к институткам подошла Белокрылова. Лицо её не выражало ничего хорошего.

- Mesdames, вы сегодня проявили себя достойно, - казалось, эти слова давались ей с трудом. - Но это не значит, что можно расслабиться. Впереди ждёт бал, где, возможно, решится судьба кого-то из вас. И я очень надеюсь, что на следующее утро газеты будут писать только о том, какие вы умницы и красавицы, - это было предупреждение. Предупреждение тем, кто не собирается молчать. Белокрылова знала. И не хотела, чтобы об этом узнал кто-то ещё. - А теперь возвращайтесь в спални. Вы слышали слова Великого Князя.

Воспитанницы поклонились и вышли. София думала над её словами. Как много было известно Великому Князю? Что именно он знал? Она была уверена, что «обсудить организационные воппосы» - это не про бал. Ярость, страх, ужас - всё смешалось в ней. И среди этого хаоса чувства выделялось отчание. Поиск правды мог стать не только возмездием, но и погибелью для неё.

В дортуаре девушки не стали долго размениваться на разговоры, зная, что приказ князя и директрисы сомнению не подлежит. Они легли, укрышись одеялами, и предались Морфею, грезя о завтрашнем бале. Всё будет хорошо. Бал пройдёт успешно. Никто не умрёт.

*

Утро было обычным. Ничто не тревожило, не пугало, сердце яростно не билось в попытках выскочить из груди - казалось, день предвещал быть мирным. Но что-то всё равно было не так. В воздухе, помимо тонкого шлейфа цветочных духов, было что-то ещё. Предчувствие. Эта противная токая змейка, медленно расползающаяся по всему телу, словно навязчивая мысль. Предчувствие неизбежности.

Воспитанницы уже суетились, судорожно приводя себя в прядок. Кто-то ещё не успел пришить пуговицы к платью, кто-то потерял перчатки, кто-то молился - каждая была занята своим делом. Ещё несколько мнут и начнётся бал. Торжество, которое девушки ждали годами. По традиции института, балы проводились редко, и то лишь с позволения августейшего покровителя, либо - выпускной бал, который ожидает всех старших институток в конце учебного года. Это редкая привилегия в стенах Императорского Института, потому что директриса считает, что чем меньше девицы предаются танцам, флирту и распутству, тем выше вероятность. Что ей удастся сохранить в них благородство и честь - излюбленные качества.

Дверь в спальню приоткрылась, и вошла Вера Лунина. Казалось, больше ничего не напоминало в ней о том, что произошло на прошлой неделе. Она выглядела здоровой, даже румяной, глаза её сияли каким-то странным блеском. На ней было то же коричневое платье, но сидело как-то иначе, по-новому. Возможно, за счёт небольшой броши в виде веточки сирени, или новых серёг, но в этом преображении больше не было той Веры, что рыдала над телом мёртвой киры.

- Вера! - воскликнула Мари, подбегая к пепиньерке и обнимая её. - Мы думали, ты не придёшь!

- Как же я могу пропустить бал? - ответила она, обнимая девушку в ответ. - Госпожа Белокрылова попросила заглянуть к вам - может, надо помочь с чем-то. Вы готовы? Говорят, курсанты уже здесь. И Он тоже.

- Ах! - воскликнула Катерина-Китти, прижимая к себе нежный шёлк платья. - Я так волнуюсь! Боюсь забыть все движения!

- Ну-ну, душечка, туше, - сказала София, гляя на себя в зеркало. Казалось, что в отражении на неё смтрит мать. Она бы ей гордилась. - Волнение - страшный враг, особенно сейчас, когда нам так необхрдимо быть идеальными. Не думай об этом.

- Ох, София, легко тебе говорить, ты всегда кажешься такой собранной, - Китти, казалось, дрожала от волнения.

- Да брось, никто не сравнится с Настей и её знаменитой отстранённостью, - ответила девушка, мхнув рукой в сторону упомянутой воспитанницы.

Анастасия, которая до этого никак не участвовала в обсуждении, повернулась. Лицо её было нечитаемым, но в глазах - София уверена - можно было увидеть пепелище.

- Mesdames, вы бы лучше думали о том, как не опозорить Князя, а не сплетничать, - она говорила ровно, чётко, не глядя на них. - И вообще, разве обсуждение других - это достойное занятие для благородной леди, или к вам это не относится? Я считала, вы выше этого. Но, видимо, вы упорно хотите, чтобы другие думали именно так. Что ж, удачи.

София почувствовала, как внутри неё всё закипает. Да как она смеет! Сначала забирает её первенство в классе, затем внимание князя, а теперь что, и честь её заберёт?! Ну уж нет, София ещё покажет, на что способна княжна Оболенская!

- Не обращай внимания, - сказала Вера. Она всё-таки решила помочь им с платьями. - Ты у нас самая-самая лучшая, и все это знают. Я уверена, что ты сможешь привлечь внимание Великого Князя.

- Спасибо. Ты всегда была так добра к нам, - ответила София, обнимая её.

Последующие десять минут воспитанницы надевали платья, перчатки, делали красивые причёски и приводили себя в порядок. Сегодня бал! То, ради чего стоило достать свои самые красивые платья из сундуков. Вера сообщила, что мадемуазель Лебо уже ждёт в коридоре и что им нужно поторопиться.

Сделав последние штрихи, юные дворянки поспешно вышли из спальни. Действительно, в коридоре стояла мадемуазель Лебо, велевшая им построиться в пары. В зале уже ждали молодые курсанты, и София знала, что ей предстоит танцевать с корнетом Григорьевым (это было заранее обговорено) и притворяться, что всё в полном порядке, когда на самом деле в её душе был полный раздрай. Ладони вспотели, во рту скопилась неприятная слюна, а пот стекал тонкой струйкой по спине, грозясь испортить платье. Вот сейчас дверь откроется, они войдут в зал, все на них посмотрят и начнётся бал. София не любила балы, но отчего-то её сковало волнение.

И вот дверь в бальный зал распахнулась.

Девушек встретил ослепительный свет тысяч свечей, нежные аккорды какого-то романса, который наигрывали музыканты в углу, и несколько сотен пар глаз - преподаватели, воспитанницы младших возрастов, курсанты военного училища, облачённые в безупречные белые кители. Они подходили к девушкам, брали руку для поцелуя и уводили в полонез. София встретила корнета Григорьева лёгким книксеном и улыбкой, принимая его руку в белой перчатке. Музыка в зале сменилась на мелодию полонеза - пора открывать бал!

Пары выстроились вдоль зала в две колонны, образуя ту самую «арочку», чтобы те, кто был в конце, оказался в самом начале. Курсанты вели гладко, по-военному чётко и - на удивление - с некоторой грациозностью и отточенным мастерством. Когда последняя пара прошла через «ворота», все разошлись по сторонам и в проходе, освещённом дневным светом, появился он. Николай Павлович. Он был невероятно красив - казалось, будто он специально наряжался для бала. На нём был мундир его любимого Сапёрного батальона - тёмно-синий, с сиреневыми эполетами и костяными пуговицами на груди, с чёрным бархатным нагрудником, отороченным красной нитью по вороту и манжетам, и поясом, за которым висела длинная, изящная шпага. Это был не просто Великий Князь или военный, это был Император. Великий и ужасный. Он поприветствовал присутствующих кивком, и прошёл вглубь, туда, где стояли директриса и инспектриса Дадиани.

По традиции, во время бала Николай должен был удостоить одну из девиц своим вниманием и пригласить на танец - обычно это должна быть воспитанница, показавшая лучшие успехи в учёбе и набравшая больше всего баллов. София даже не помышляла об этом, потому что знала, что лучшей была Настя и что она как никто другой достойна этого по праву.

Бал продолжался. Полонез сменился вальсом, потом кадрилью. София танцевала безупречно, не думая о движениях. Она не смотрела на корнета, всё её внимание было сосредоточено за его спиной, там, где стоял Николай, о чём-то негромко беседуя с директрисой.

Музыка лилась рекой, заливая зал волнами звуков, то нежных и певучих, то быстрых и ритмичных. София кружилась в вальсе, следуя уверенному руководству корнета Григорьева, улыбалась, отвечала на его учтивые реплики, но её мысли были далеко. Они метались, как пойманная в клетку птица, от лица Насти с её холодным взглядом до ослепительной фигуры Великого Князя, с ленивым интересом наблюдавшего за танцующими.

Она ловила себя на том, что ищет в толпе Веру. Она танцевала с каким-то неистовым, почти болезненным воодушевлением, её глаза горели тем самым странным блеском, а на губах играла загадочная, чуть отстранённая улыба. Казалось, она не просто участвует в бале, а играет какую-то главную роль в невидимом другим спектакле.

После кадрили объявили антракт. Дамы направились к бокалам с лимонадом, кавалеры - к курительной комнате. София, чувствуя, что задыхается от духоты и тягостных предчувствий, выскользнула на небольшой балкончик, скрывающийся в нише за массивными портьерами, надеясь глотнуть свежего воздуха.

- Мадемуазель оболенская, вы пропускаете такой прекрасный день? - голос мадемуазель Лебо прозвучал неожиданно прямо за ей спиной, как удар хлыста. Она стояла в свете зала, и лицо её было непроницаемо. - Госпожа Белокрылова просит всех воспитанниц вернуться в зал. Его Высочество изволит выразить желание открыть котильон.

София вздохнула и покорно поплелась внутрь. Николай действительно поднялся со своего места. Музыканты замерли в ожидании. В зале воцарилась тиина, такая густая, что её, казалось, можно было резать ножом. Он медленным, уверенным шагом прошёл по кругу, словно хищник, выслеживающий добычу, его сапоги отбивали чёткий ритм по паркету. Все вздохнули, ожидая, что он остановится перед Анастасией - первой ученицей, красавицей, идеалом институтки. Никто не сомневался в этом.

Но он прошёл мимо. Очень мимо.

И остановился прямо перед Софией. Она увидела носки его начищенных сапог, и по спине пробежал холодок. Неужели он избрал её? Это ошибка? Или он сделал это специально?

- Мадемуазель Оболенская. - его голос, низкий и властный, заполнил собой всё пространство. - Я слышал, ваша покойная матушка любила танцевать. Сделайте мне честь.

Это было неслыханно. Противоречило всем правилам, всей традиции. Шёпот изумления прокатился по залу. Директриса побледнела. София же подняла голову, и в её глазах вспыхнуло любопытство, смешанное с беспокойством, но на не показала этого. Она сделала глубокий, безупречный книксен.

- Честь всецело принадлежит мне, Ваше Императорское Высочество.

Она положила свои пальцы на протянутую руку Императора в белой перчатке. Его другая рука легла ей на талию тяжёлым грузом. Музыканты ринулись в вальс. Не тот лёгкий, воздушный романс, что звучал вначале, а мощный, торжествующий, почти военный марш, переложенный на ритм вальса.

Они закружились. Все взгляды устремились на них: завистливый и гневный Насти, удивлённый и восхищённый Китти, гордый Мари. Она чувствовала запах духов Николая, твёрдость его плеча под пальцами и его спокойное, размеренное дыхание на своей шее. Он вёл её как на казнь.

- Вы слишком громко думаете, графиня, - сказал он, не разрывая танца. - Вы хотите что-то спросить. Я слушаю.

София прикусила щёку. Стоит ли рисковать сейчас и расспросить его о Кире, пока ей выпала возможность, или оставить всё как есть и ждать, когда все забудут? Она не знала, как Николай отреагирует на это, не была уверена, что ему действительно что-то известно, поэтому сомнения грызли её.

- Я лишь хотела поинтересоваться, как вам бал? - спросила София максимально невинным голосом, чтобы не выдать бурлящие в ней эмоции. - Всё ли вас устраивает?

Николай издал странный звук.

- Бал? Вам действительно интересно, что я думаю про этот бал? - его глос резал, а хватка на ей талии стала железной. - О, поверьте, вас интересует совсем не это, графиня.

София удивлённо вздохнула. Он знал! Или, по крайней мере, догадывался. Но о чём именно?

- О, нет-нет, что вы, Ваше Высочество, я лишь хотела...

- Довольно, - сказал он, резко отстраняясь от неё, показывая этим, что танец окончен. Он взял её руку и поднёс к губам, не касаясь. - Прошу меня простить, мадемуазель Оболенская. Благодарю за танец.

И, прежде чем София успела что-либо ответить, Николай кивнул ей и направился к выходу. Она снова почувствовала на себе жгучие взгляды, на этот раз недоуменные и раздражённые. Эта резкая перемена в Николае настороржила её. Что с ним было не так?

Она пожала плечами и подошла к столу с закусками, взяв лимонад. На другом конце зала стояла Мари и, встретившись с ней взглядом, София прочитала в её глазах то же, что чувствовала сама. Безысходность. Тоску. Холод. Страх.

Неожиданно, гул голосов разрезал дикий крик, а затем раздались какие-то стуки, будто кто-то бежал по коридору. В зал влетела запыхавшаяся воспитанница, которая ранее лишь наблюдала за балом (где она была сейчас?!), и глаза её выржали такой испуг, что слова, слетевшие с уст её, заставили всех замолчать. Даже музыканты перестали наигрывать.

- Там... Возле лестницы... Лизанька, она... Она мертва!

И София поняла. Поняла всё. Противная тонкая змейка предчувствия, медленно ползущая по телу наконец ужалила её прямо в сердце. Бал был всего лишь декорацией. А настоящая пьеса только начиналась, и финал её был неизбежным и ужасным. Она зажмурилась, пытаясь обратно загнать подкативший к горлу ком, и почувствовала, как по её щеке скатывается первая предательская слеза. Бал обернулся кошмаром, и теперь точно ничто уже не будет прежним.