Дневниковые записи (от лица Киры)
«1 ноября, 1824 г.
Как странно... Как странно порой поворачиваются мысли. Сегодня вечером, готовясь ко сну, я долго смотрела в это старое зеркало в нашей умывальной. Оно было в тяжёлой раме, чуть волнистое, будто вода стоит. И в свете моей свечи лицо казалось то моим, то чужим. Глаза уходили Куда-то вглубь, будто смотрела не я сама, а кто-то другой из моего тела. На минуту даже показалось, что уголки губ дёрнулись в улыбку - не мою! - холодную и знающую. Я резко отвернулась, сердце колотилось, как птица в клетке. Глупости, конечно. Усталость. Вечные сочинения по Закону Божьему...
Свеча коптит, отбрасывая пляшущие тени на стены дортуара. Тишина такая, будто сам институт затаил дыхание после отбоя. А в ушах звенит от шёпота и сдавленного смеха - мы только что вернулись из той комнаты.
Ритуал. Слово-то какое важное, а на деле - полутёмная конура, запах плесени и воска, наши перешёптывания, похожие на шипение испуганных гусей. Мари читала что-то на непонятном языке - то ли латынь, то ли что похуже, - голосом низким и непривычно серьёзным. Мы сидели в кругу, держась за холодные руки, свечи отбрасывали наши огромные, корчащиеся тени на стеллажи с хламом. Казалось, воздух сгустился, стало дышать труднее. И холод... Внезапный, пронизывающий, будто из щелей в полу потянуло могильным сквозняком. Не приведи Господи!
И вот тогда... Было ли это? Или померещилось от страха и усталости? Мне почудилось, будто в дальнем углу, где груда старых тряпок и сломанной мебели, что-то шевельнулось. Не крыса. Что-то большее, бесформенное и на мгновение вобравшее в себя весь скудный свет. Сердце упало куда-то в пятки. Я вскрикнула - негромко, но этого хватило. Лидия резко обернулась, свеча в её руке дёрнулась, пламя коснулось старой деревянной статуэтки Богородицы, что валялась в углу. Треснул сухой звук - у фигурки отломилась рука. Лидия замерла, глядя на сломанное дерево, и улыбка у неё вдруг стала какой-то чужой. Не её жизнерадостной, а кривой, почти злой гримасой. «Значит, приняли», - прошептала она так, что кровь в жилах стыла.
Господи, что мы надеали? Это была лишь глупая девичья шалость, игра в тайное общество, как в ромнах Анны Радклиф. Но этот холод, этот сломанный лик, и тень в углу... Неужели мы действительно что-то позвали? Приоткрыли дверь, в которую лучше бы не стучаться?
Завтра девонки будут смеяться над моими стрхами. Скажут, что я воображеньем больна. Надо бы сходить в тот кабинет днём, при свете, стереть меловые круги, собрать воск. Надо убедиться, что там ничего нет. Ничего.
И вот я сижу одна. В дортуаре тихо, все спят. А я не могу. Мысли путаются. Почему я так испугалась? Из-за зеркала? Из-за Лидиного шёпота? Или из-за этих глупых историй о Белой Даме? Господи помилуй... Но что-то щекочет нервы, как иголкой. Тот кабинет... Он такой тёмный, пыльный. Его давно не используют длятзанятий. Но почему тогда дрожь в коленях? И почему отражение в зеркале сегодня вечером смотрело на меня чужими глазами?
Но почему же я тогда не могу согреться? И пчему, когда я закоываю глаза, мне видится не темнота, а зеркало в конце коридора? Оно такое тёмное ночью, будто в него можно... провалиться.
(Несколько строк ниже, другим почерком, более неровным):
Проснулась от кошмара. Будто в том зеркале кто-то был. Не я. Какая-то тень. Белая? Взгляд - пустота. Господи, помилуй. Это лишь от нервово. Лишь от нервов».