Семь дней до первого угла. День седьмой
Суббота. Утро
Эви проснулась от того, что в её квартире пахло дыней.
Она не ела дыню. Не покупала. Соседи не ели. В магазине на первом этаже дыни закончились на прошлой неделе.
Запах шёл из прихожей.
На коврике лежал конверт. Машинописный. Без марки. Без адреса. Без имени.
Эви открыла его дрожащими пальцами. Внутри — лист кальки. И один чертёж.
Не бассейна. Не небоскрёба. Не здания суда.
Этот чертёж был планом её собственной квартиры. Комната, кухня, ванная. И тонкая пунктирная линия, которая вела от входной двери — к кровати. Линия обрывалась на подушке.
Под чертежом — подпись. Та же, что на всех трёх смертях:
«Ты следующая, Эви. Но не сразу. Я хочу, чтобы ты посмотрела. Я хочу, чтобы ты запомнила каждую. Ты последняя. Самая красивая. Как тот витраж, что ты реставрируешь сейчас в церкви Святой Агаты. Знаешь, кто его сделал? Тот, чьё имя стёрли из протоколов. На обороте — его черновик. Сравни»
Эви перевернула лист.
И увидела собственный почерк.
---
Дом с химерами. Руины. 03:47 ночи
Эви стояла перед провалом, где когда-то была дверь. Внутри горел свет. Одно окно. Третий этаж.
Она знала, что должна войти. Знала, что там, наверху, её ждёт ответ.
В руке она сжимала план своей квартиры. Пунктирная линия на нём вела не к кровати. Она вела сюда. В эти руины.
Первый шаг — хруст стекла под подошвой.
Второй — запах плесени и озона.
Третий — и лестница под ногами исчезает.
Эви падает во тьму. Последнее, что она видит — чей-то силуэт на верхней площадке. В респираторе. Со сварочной маской вместо лица.
Он не двигается. Не дышит. Только смотрит.
А на стене позади него — семь портретов. Отец. Мать. Брат. Дядя. И три пустых рамки. В одной из них скоро будет она.
В другой — лицо, которого она никогда не видела.
В третьей — её собственное. Но старше. С ожогами. И с таким же взглядом.