Часть 4. Царапины
На рассвете она содрала гипс.
Ногтями. Кровью. Кусачками для проволоки, которые стащила у медсестры.
Под гипсом кожа была белой, морщинистой, чужой. И на ней — тонкие, чёрные линии. Не вены. Не синяки.
Цифры.
7° 14' 23"
Координаты? Угол? Или дата — 7.14.23?
Она не знала. Но знала другое: эти цифры были начерчены не рукой врача. Слишком ровно. Слишком каллиграфично. Таким почерком пишут завещания. Таким почерком на её письмах были подписи.
Эви встала. Оделась — джинсы, свитер, кроссовки. В кармане — последний конверт. Тот, где чертёж её квартиры.
Она вышла в коридор. Медсестра спала на посту — голова на руках, дыхание ровное.
На лифте — вниз. Через холл — к выходу.
На улице было холодно. Вертерс-Хайтс встречал её серым небом и запахом мокрого асфальта.
Она пошла не домой. Не в мастерскую. Не в полицию.
Она пошла в руины. Снова. Потому что знала: Инженер не закончил. Он сказал — семь смертей. Три уже случились. Её отец ещё жив. И ещё трое, кого она не может вспомнить.
Но на чертеже из пролога было семь портретов. Три пустых рамки.
Одна — для неё.
Вторая — для лица, которого она не знает.
Третья — для неё. Но другой. Старшей. Обожжённой.
Эви шла и сжимала в кармане листок с собственноручным планом убийства дяди.
Если это писала она — кто тогда Инженер?
Если не она — почему её почерк?
Вопросы бились в голове, как мухи в банке.
А впереди, на горизонте, уже чернел скелет «Дома с химерами». И в третьем окне горел свет.
Огня не было. Но свет — был.
Серый. Мерцающий. Такой, какой бывает только на чертежах, когда архитектор рисует не стену, а её призрак.
Эви ускорила шаг.
В больничной палате, кардиомонитор продолжал пикать. Зелёная точка прыгала в такт сердцу.
Но кровать была пуста.
И на подушке — след. Маленький, круглый, чёрный. Болт. Идеально выточенный. Из нержавейки.
Инженер был здесь. Пока она спала. Он мог её убить. Но не убил.
Потому что хотел, чтобы она проснулась и пошла.
Туда, где всё началось.
Туда, где всё закончится.