Часть 3. Гость
Ночью Эви не спала.
Смотрела в окно. Город внизу горел миллионом огней — как карта, как чертёж, как план чьей-то огромной, жестокой игры.
В 02:47 в дверь постучали.
Три удара. Пауза. Два. Пауза. Один.
Код. Не медицинский. Не полицейский. Её собственный — ритм, которым она стучала в детстве, когда хотела, чтобы брат открыл дверь её комнаты. Никто не знал этот ритм. Никто, кроме...
Она села на кровати. Ремни больше не держали — она сама отстегнула их днём, когда никто не видел.
— Войдите, — сказала она. Голос не дрожал.
Дверь открылась.
На пороге стоял Хейз. В той же мятой рубашке. С тем же запахом кофе. Но что-то было не так. Он не вошёл. Стоял в дверном проёме, и свет коридора падал на него сзади, превращая лицо в чёрный овал.
— Нам нужно поговорить, — сказал он. — Без протокола.
Эви молчала.
Он вошёл. Закрыл дверь. Подошёл к окну — встал так, чтобы видеть и её, и коридор.
— Я не верю, что твоя семья умерла естественной смертью, — сказал он тихо. — Но мой начальник верит. И главный коронер верит. И прокурор верит. Потому что если они не поверят, им придётся признать, что в городе пять лет действует серийный убийца, а они ничего не сделали.
Пауза.
— Я нашёл твои письма. Все. Не три — семь. Ты сказала три. Почему?
Эви посмотрела на свои руки. На гипс. На царапины под ногтями — неизвестно откуда.
— Потому что если бы я сказала про семь, — ответила она, — вы бы начали искать автора среди моих знакомых. А он не знакомый. Он — чертёж. Его нельзя арестовать. Его можно только разобрать.
Хейз молчал долго. Потом достал из кармана сложенный лист бумаги. Положил на тумбочку.
— Это нашли в твоей мастерской. В банке из-под кистей. Ты не прятала письма. Ты прятала черновики. Свои черновики. Объясни.
Эви взяла лист дрожащими пальцами.
Собственный почерк. Свои слова:
«Бассейн. Угол атаки — 7 градусов. Линия разлома проходит через третью дорожку. Марлон умрёт от пены. Не от той, что в баллонах. От той, что в его лёгких»
Она не помнила, чтобы писала это.
Не помнила, чтобы знала про угол атаки. Не помнила, чтобы вообще умела чертить. Она — реставратор. Она восстанавливает старое. Она не строит новое.
— Это не мой почерк, — сказала она.
Хейз ничего не ответил.
Просто смотрел. В его взгляде не было обвинения. Был страх. Настоящий, животный страх человека, который стоит на краю и видит внизу не дно, а бесконечность.
— Я проверю, — сказал он. — Но если это твой почерк, Эви... если это ты...
Он не закончил.
Вышел. Закрыл дверь. Коридор погас.
Эви осталась одна с листком в руке. И с вопросом, который горел ярче любой лампы:
Почему она помнит ритм — три-два-один — но не помнит, откуда взялись слова про бассейн?