Саша, Саша...

На следующее утро Саша проснулась от того, что за окном орала сигнализация — чья-то машина, припаркованная под окнами, взвыла в четыре утра и не замолкала полчаса. Она лежала с открытыми глазами, слушая этот монотонный, режущий звук, и думала о том, что забавно: убить человека проще, чем уснуть после этого.

Тело Белова лежало на дне Шатра уже десять часов. Вода была тёплой, майской — процессы разложения пойдут быстрее, чем зимой. Саша мысленно перебирала свои книжные знания: газообразование, всплытие, температура, глубина. При двенадцати метрах и илистом дне шансы на то, что тело поднимется, были невысокими, но не нулевыми. Она приняла это спокойно — как приняла бы неизбежный дождь или снегопад. Если всплывёт — значит, всплывёт. Она что-нибудь придумает.

В школе объявили о пропаже Данилы Белова на второй перемене.

Саша сидела за партой, листая учебник по биологии — завтра контрольная по генетике, она готовилась с утра, механически зазубривая про доминантные и рецессивные признаки. Объявление сделала завуч по телефону — голос из динамика, равнодушный, казённый. Прозвучало так: «Уважаемые учащиеся, если кому-либо что-либо известно о местонахождении Белова Данилы из 9 «В», просьба обратиться в кабинет директора».

Класс загудел. Все зашептались. Саша не подняла головы.

— Слышала? Белов пропал, — Лена тут же придвинулась к ней, глаза горят. — Говорят, вчера после школы домой не вернулся. Мать заявление написала.

— Странно, — ответила Саша, всё ещё глядя в учебник. Страница 47. Мендель и горох.

— Он же тебя вчера доставал, да? На большой перемене? Я видела, как он к тебе подошёл. — Лена вцепилась в Сашину руку. — Он тебе ничего не сделал?

Саша на секунду подняла глаза. Посмотрела на подругу — та была напугана, но не за Белова, а за неё. Лена боялась, что Сашу обидели. Лена не знала, что обидчик плавает в чёрной воде, и лицо его уже начало менять цвет.

— Ничего, — сказала Саша. — Он просто забрал телефон, потом вернул. Мы разошлись.

— Как вернул? — Лена не отпускала её руку. — Он же псих. Он просто так не отдаёт.

— Наверное, я ему надоела.

Лена хотела спросить ещё, но прозвенел звонок, и учительница вошла в класс. Саша выдернула руку и уставилась в доску. Она не слушала. В голове крутился один и тот же вопрос: что сказал бы на моём месте герой детектива?

Ответ пришёл быстро: герой детектива не паниковал бы. Герой детектива вёл бы себя как обычно. Ничего не менял. Никуда не бежал. Ждал.

Вот она и ждала.

В следующие три дня о Белове говорили все. В соцсетях распространяли его фото, в школе собирали «ориентировки» с одноклассников, в районную администрацию приходили волонтёры. Кто-то пустил слух, что он уехал в другой город к тётке — но тётка сказала, что не видела его года три. Кто-то предположил, что его похитили — но выкупа никто не требовал. Кто-то шёпотом, на переменах, вспоминал, что Белов был не самым приятным человеком, и вообще «сам виноват, куда-то полез».

Саша слушала и кивала. Иногда поддакивала. Ни разу не проговорилась, ни разу не выдала себя даже взглядом. Она была идеальной — потому что в последние два месяца она тренировалась быть идеальной.

Но внутри неё царила странная, почти болезненная эйфория, которая никак не проходила. Она ловила себя на том, что засыпает с улыбкой. Просыпается с той же улыбкой. Она думала о Белове без ненависти, без страха, без сожаления — как о материале, с которым поработала. Как о гвозде, который забила, или о книге, которую прочитала до конца и отложила на полку.

Мать заметила изменения на четвёртый день.

— Ты какая-то… другая, — сказала она за ужином, разливая суп по тарелкам. Лицо у неё было усталое, землистое — последняя смена далась тяжело. — Спишь лучше, что ли?

— Да, — ответила Саша. — Просто весна.

Мать хмыкнула. Она не поверила — но у неё не было сил выяснять правду. Как и всегда. Саша смотрела на мать — на её седые волосы, на морщины вокруг глаз, на вечно грязные ногти (работа на заводе отмывалась не полностью), — и вдруг подумала: я никогда не стану такой, как она. Я убью себя, но не стану.

Мысль была не пугающей. Она была освобождающей.

В пятницу к Саше пришла Лена с огромным пакетом чипсов и двумя бутылками лимонада. Сказала, что хочет «девичник» и чтобы Саша никуда не уходила. Они сидели на кухне, жевали чипсы, и Лена болтала без умолку — про экзамены, про учителей, про то, что хочет после девятого уйти в колледж, потому что в школе «всё надоело».

— А ты? — спросила Лена. — Ты остаёшься в десятый?

— Не знаю, — Саша крутила в руках стакан с лимонадом. Лёд таял, разбавляя сладкий сироп водой. — Может, уеду.

— Куда?

— Куда-нибудь.

Лена замолчала. Посмотрела на Сашу долгим, внимательным взглядом — тем самым, которым смотрят на человека, когда чувствуют, что он уходит, но не знают, куда и зачем.

— Саш, — сказала она тихо. — С тобой всё в порядке?

Вопрос повис в воздухе, тяжёлый и липкий, как патока. Саша могла бы ответить правду. Могла бы сказать: «Нет, Лена, не в порядке. Я убила двух человек. И мне понравилось. И я не знаю, смогу ли остановиться». Но вместо этого она улыбнулась — мягко, почти ласково — и накрыла Ленину руку своей.

— Всё хорошо, — сказала она. — Правда. Просто устала от школы.

Лена не поверила. Саша видела это по её глазам. Но Лена была слишком хорошей подругой, чтобы давить. Она кивнула, откусила чипсину и перевела разговор на новую учительницу по химии, которая «носит такие туфли, будто собирается на дискотеку».

Они проговорили до вечера. Смеялись (Саша — автоматически, Лена — искренне). Смотрели глупое видео на телефоне Лены. Ни разу не вспомнили про Белова. Ни разу не вернулись к той теме, которая на самом деле была главной.

Когда Лена ушла, Саша долго стояла у окна, глядя, как её подруга пересекает двор, машет рукой на прощание и скрывается за углом.

«Она хорошая», — подумала Саша. — «Мне жаль, что я не могу быть для неё настоящей. Или не жаль. Я уже не понимаю, что из моих чувств настоящее, а что — имитация».

Это было самое страшное открытие четвёртой главы: она больше не знала, притворяется ли она нормальной, или нормальность была тем, что она уничтожила в себе вместе с Беловым.

В воскресенье она снова пошла к Шатру.

Не для того, чтобы проверить тело — она знала, что его не нашли бы так быстро, иначе новости уже разнеслись бы. Она пошла потому, что её тянуло туда, как иглу тянет к магниту. Берег карьера стал её личным местом силы — странным, извращённым, но единственным, где она чувствовала себя в безопасности.

Вода была гладкой. На поверхности плавали утки — обычные городские утки, крякали, ныряли, вытаскивали тину. Они не знали, что у них под лапами. Саша села на берегу, поджав колени к груди. В руке у неё был нож — тот самый, Белова. Она держала его, как держат любимую ручку или карандаш: без страха, без трепета. Просто инструмент.

«Я могла бы остановиться», — подумала она. «Я могла бы спрятать нож, забыть, выкинуть. Никто не узнает. Я могла бы прожить обычную жизнь, окончить школу, поступить в институт, работать, выйти замуж… И никто бы никогда не узнал, что внутри меня живёт кто-то ещё».

Она посмотрела на лезвие. Солнце отражалось в стали, бросая зайчики ей в лицо.

Но она не хотела останавливаться.

Вот в чём была правда. Та правда, которую она боялась произнести вслух даже здесь, у воды, в полном одиночестве. Она не хотела останавливаться. Ей нравилось чувство власти. Ей нравилось смотреть в чужие глаза в последний момент. Ей нравилось знать то, чего не знают другие: где лежат тела, как пахнет кровь, какой звук издаёт вода, когда принимает в себя чужую жизнь.

Саша убрала нож в карман и поднялась. Утки, испугавшись, шумно взлетели, обдав её водяными брызгами. Она проводила их взглядом и улыбнулась.

«Следующий раз будет не случайностью», — сказала она себе. — «Следующий раз я сделаю это потому, что захочу».

Она ещё не знала, кем будет этот «следующий». Может, никем. Может, очень скоро. Но мысль о том, что выбор за ней, грела лучше любого весеннего солнца.

Домой она вернулась к обеду. Мать возилась на кухне с кастрюлями — выходной, единственный день в неделю, когда она пыталась быть «нормальной мамой». Саша села за стол, налила себе чаю и уставилась в окно.

— Ты сегодня странная, — сказала мать, не оборачиваясь. — Улыбаешься всё время. Случилось что?

Саша задумалась. Случилось ли что? Да. Случилось главное. Она перестала бояться себя.

— Просто хороший день, — ответила она.

Мать не стала уточнять. Она никогда не уточняла.

Вечером Саша включила телефон и зашла в местную группу ВКонтакте — ту, где обсуждали пропажу Белова. Новых комментариев было много, но все пустые: «надеемся, найдётся», «бедная мать», «полиция бездействует». Ни одного вменяемого предположения. Ни одного свидетеля.

Она закрыла приложение, легла на кровать и закрыла глаза.

Перед сном она вспомнила лица — того мужчину в кожаной куртке и Белова. Она пыталась вызвать в себе раскаяние. Хотя бы каплю. Хотя бы тень сожаления. Но ничего не приходило. Только лёгкое, почти ностальгическое тепло — как воспоминание о хорошо проведённом вечере.

«Я чудовище», — подумала она. — «Но чудовищам тоже нужно спать».

И она уснула.

Утром понедельника в школе объявили, что поиски Белова приостановлены. Волонтёры разъехались. Полиция переключилась на другие дела. Только его мать продолжала ходить по району с распечатанной фотографией и спрашивать прохожих, не видели ли они её сына.

Саша видела её сегодня утром. Женщина стояла у школы с красным, опухшим лицом и держала в руках картонку с надписью «ПОМОГИТЕ НАЙТИ». Саша прошла мимо, опустив голову. Сердце не дрогнуло. Не ёкнуло. Даже не замедлилось.

Она просто прошла мимо, как проходят мимо дерева или фонарного столба.

В классе Лена сказала, что это ужасно — потерять ребёнка и не знать, что с ним. Саша кивнула и согласилась. Её голос звучал ровно, сочувственно, правильно. Она научилась этому. За два месяца она стала мастером притворства.

Но когда она сидела на уроке литературы и слушала, как учительница рассказывает о Раскольникове, который мучился после убийства и не мог найти покоя, Саша вдруг поймала себя на мысли, что она на стороне не раскаивающегося героя, а чего-то другого. Того, кто не описан в книгах Достоевского. Того, кому не нужна совесть, потому что её место заняла тишина.

Тишина на дне. Тишина в карьере. Тишина в её голове.

После уроков она пошла домой длинной дорогой — мимо пустыря, мимо стройки, мимо оврага. На краю карьера она остановилась на минуту. Солнце клонилось к закату, вода полыхала оранжевым и красным, как будто горела изнутри.

Саша посмотрела вниз и прошептала:

— Спите спокойно.

Она не знала, к кому обращаются эти слова — к Белову, к тому мужчине или к той девочке, которой она была когда-то. Но ей показалось, что это правильно. Прощаться с прошлым нужно вслух.

Она развернулась и пошла домой. Есть суп. Делать уроки. Жить обычную жизнь.

Но за пазухой, в кармане куртки, лежал нож. И Саша знала, что это не последняя глава.