3
После того вечера на качелях прошло ещё две недели. Май дышал жарой, город пах бензином и тополиным пухом, который забивался в нос и вызывал у всех аллергию, кроме Саши. Она не страдала ни от чего, кроме бессонницы — той самой, что пришла после Шатра и теперь возвращалась волнами. Три ночи нормального сна, потом одна бессонная. Потом снова две хороших. Её мозг словно настраивался на новый режим работы — ночной, хищный, внимательный к шорохам за стеной.
Последний звонок отгремел, как выстрел. Выпускной в девятом классе был формальностью — многие уходили в колледжи, другие оставались в десятый. Саша ещё не решила. В школе её держала только инерция: привычка, расписание, отсутствие альтернатив. И Лена. Лена оставалась.
Двадцать третьего мая, в четверг, на большой перемене, Саша стояла у окна на третьем этаже. Внизу, на школьном дворе, девятиклассники играли в волейбол через кривую тряпичную сетку. Солнце било в стекло, и на лице Саши горели жёлтые блики. Она читала — «Психология убийцы» Роберта Хэйра, электронная версия на телефоне. Там была глава о макиавеллизме, и она перечитывала её в третий раз, пытаясь понять, применимы ли эти тесты к ней.
— О, смотрите, трупоедка книжки читает.
Голос раздался сзади, громкий, нахальный, с тем особым оттенком удовольствия, который бывает у людей, привыкших унижать других публично. Саша не обернулась. Она узнала голос — он принадлежал Даниле Белову, девятикласснику из параллельного «В». Белова в школе боялись. Не потому, что он был сильным — обычный рост, обычные плечи, — а потому, что он был жестоким с привкусом изобретательности. Он не бил. Он ломал. Исподволь, методично, как тот, кто изучал жертву прежде, чем нанести удар.
И сейчас его мишенью стала Саша.
Она не знала, чем привлекла его внимание. Может, тем, что всегда молчала. Может, своей хмурой, отстранённой красотой, которая для таких, как Белов, является вызовом. Может, слухами о том, что она читает про убийц, — слухи в школе расползались быстро. Даже слишком.
— Не слышишь, что ли? — Белов подошёл ближе. С ним были двое — Паша Зуев и Коля Гришин, его свита, его тени. Они никогда не говорили первыми, только поддакивали.
Саша выключила телефон и повернулась. Белов стоял в трёх шагах — руки в карманах джинсов, футболка с черепом, челка, падающая на глаза. Улыбка. Та улыбка, которая не предвещает ничего хорошего.
— Чего тебе? — спросила Саша ровно. Голос не дрожал. Это удивило её саму.
— А ты грубишь, — Белов сделал шаг, сокращая дистанцию. — А я думал, ты серая мышь. Молчишь в тряпочку. Оказывается голос есть.
— Есть, — Саша не отвела взгляд. — Иди уроки учи. Экзамены скоро.
Зуев хрюкнул. Гришин напрягся. Белов же, напротив, расслабился — именно этого он и добивался. Ответной реакции. Потому что равнодушие злило его больше всего.
— Слышь, умница, — он наклонился к её уху, почти касаясь губами. — Я видел, что ты читаешь. Трупы тебе нравятся, да? Может, ты и сама труп? Внутри?
Горячее дыхание обожгло мочку. Саша не шелохнулась. Только пальцы на телефоне сжались сильнее.
— Отойди, — сказала она тихо.
— Или что? Пожаловаться побежишь? Классной? Мамочке? — он выпрямился и обвёл взглядом свиту. — Слышали? Она меня напугать пытается.
Зуев засмеялся — гавкающим, неестественным смехом. Гришин опустил глаза. Никто из проходящих мимо школьников не вмешался. Никто даже не посмотрел в их сторону — такова школа: чужая боль неинтересна, пока она не коснётся тебя самого.
Белов вдруг резко выхватил телефон из рук Саши. Экран засветился, высвечивая название книги.
— «Психология убийцы», — прочитал он вслух, со вкусом, с наслаждением, растягивая гласные. — Ну ты и больная. Серьёзно? Фанатеешь по маньякам? Или готовишься?
— Отдай, — Сашин голос стал ниже. Она почувствовала, как внутри поднимается что-то тёмное, тягучее — совсем не похожее на страх. Это был гнев. Холодный, кристальный, из тех, что она читала в описаниях убийц, действовавших по заранее продуманному плану.
— А вот не отдам, — Белов сунул телефон в карман своих джинсов. — Придёшь после уроков на пустырь за стройкой. Отдам там. Если сможешь забрать.
Он развернулся и ушёл, свита потянулась за ним. В коридоре снова зашумели голоса, перемена продолжилась. Саша осталась стоять у окна, глядя на расплывающиеся солнечные блики.
Пустырь за стройкой. Там же, где три месяца назад.
Она не пошла к завучу. Не рассказала Лене, чтобы поплакаться в жилетку. Вместо этого она села на подоконник. Просидела все оставшиеся уроки в полной тишине, не слыша учителей, не видя доски. В голове крутился один и тот же вопрос: почему он выбрал пустырь? Случайность? Знал, что там нет камер? Или просто — так было удобнее, ближе к школе?
И второй вопрос, который напугал её собственной формулировкой: что я сделаю, когда приду?
Ответ пришёл не сразу, но пришёл. И он не был гневным. Не был паническим. Он был спокойным, как чёрная вода в карьере в безветренный день.
Ты уже знаешь, что делать. Ты уже делала это.
Последний урок кончился в два часа. Саша собрала рюкзак медленно, глядя, как пустеет класс. Лена ждала у двери, но Саша сказала, что у неё голова болит, и она пойдёт одна короткой дорогой. Лена не стала спорить — привыкла к Сашиной замкнутости.
Она вышла из школы и пошла не домой. На пустырь.
Солнце стояло в зените, жёсткое, белое. Тени под ногами почти не было — только маленькое тёмное пятно, следующее за ней, как привязанное. Саша шла не спеша, хотя сердце колотилось где-то в горле. Она не боялась Белова. Она боялась того, что сейчас произойдёт. Не за себя. За него.
Пустырь встретил её запахом сухой травы и нагретого бетона. Весной здесь было пусто, только вороны копались в мусоре у ржавого контейнера. Вагончики стояли на своих местах — их никто не трогал, городским властям было не до этой заброшенной полоски земли между промзоной и жилым массивом.
Белов ждал её у того самого вагончика, где два месяца назад Саша впервые взяла в руки чужой нож.
Он был один. Свиту он, видимо, отпустил — хотел показать свою смелость или, наоборот, не хотел свидетелей. Увидев Сашу, он ухмыльнулся и достал её телефон из кармана, покрутил в пальцах.
— Пришла, трупоедка. А я думал, струсишь.
— Отдай, — Саша остановилась в пяти шагах. В руках у неё была только школьная сумка — лёгкая, почти пустая. В голове — чёткий, выверенный план, который родился сам собой, без её участия.
Дистанция. Не подходи близко. Пусть он приблизится сам.
— Скажи «пожалуйста», — он сделал шаг вперёд. Ещё шаг. Телефон он держал в левой руке. Правая была свободна — и Саша заметила, что пальцы на ней сжаты в кулак.
— Пожалуйста, — сказала она. Голос не дрогнул.
— Как скучно, — Белов скривился. — А где твоя дерзость, а? Где взгляд убийцы? Я думал, ты страшная девочка, а ты просто тряпка.
Он подошёл почти вплотную. Запах дешёвого парфюма, сигарет и подросткового пота. И вдруг — резко, без предупреждения — он схватил её за подбородок, сжал пальцами, заставляя смотреть в глаза.
— Ты мне не нравишься, — сказал он тихо, почти ласково. — Ты слишком странная. Слишком умная. Слишком тихая. Знаешь, что бывает с такими?
Она знала. И не потому, что читала книги. Потому что чувствовала сейчас — его пальцы на своей коже, его дыхание на своих губах, его близость, которая не была близостью, а была вторжением. Граница. Кто-то пересёк её границу. Дважды за последние месяцы.
И внутри неё что-то щёлкнуло.
Как предохранитель. Как защёлка. Как замок, который открывается не ключом, а взглядом.
— Отпусти, — прошептала она.
— А то что? — он сильнее сжал челюсть. Боль обожгла скулу.
И тогда Саша улыбнулась.
Это была не та улыбка, которой улыбаются подругам или учителям. Это была улыбка человека, который только что принял решение. Белов заметил её — и на секунду растерялся. Этой секунды хватило.
Саша ударила. Не кулаком — нет, кулак был бы бесполезен. Она ударила сумкой — той самой, школьной, с металлической пряжкой — прямо в пах. Не сильно, но точно. Белов охнул, согнулся, выпустил её подбородок и телефон. Телефон упал в траву. Саша мгновенно нагнулась, подняла, сунула в карман. А он уже выпрямлялся — злой, униженный, опасный.
— Дура, — прошипел он. — Ты пожалеешь.
И полез в карман своей толстовки. Саша не видела, что именно он достал — но увидела блеск металла. Перочинный нож. Маленький, но острый. Тот самый, каким пользуются мальчишки, чтобы вырезать свои инициалы на партах.
Он не хотел её убивать. Наверное, просто напугать. Показать, кто здесь главный. Но когда нож оказался у него в руке, всё изменилось.
Потому что у Саши уже был опыт.
Она шагнула вперёд — не назад, как ожидал бы любой нормальный человек. Перехватила его запястье двумя руками (приём из книги по самообороне, который она тренировала на подушке ночами). Крутанула. Неловко, непрофессионально, но лезвие развернулось в сторону самого Белова. Он не успел среагировать — слишком был уверен в своей силе.
Нож вошёл ему в живот.
Неглубоко, на пару сантиметров. Но этого хватило. Белов посмотрел вниз, на рукоятку, торчащую из его собственной толстовки, на тёмное пятно, расползающееся по серой ткани. Глаза его стали круглыми — детскими, испуганными, ничего общего с тем наглым взглядом, которым он смотрел на Сашу минуту назад.
— Ты... — выдохнул он. И осел на колени, схватившись рукой за раненое место.
Саша стояла над ним, держа его же нож. Рука не дрожала. Сердце билось быстро, но ровно — как у бегуна на длинной дистанции. Она смотрела, как Белов тяжело дышит, как его лицо становится серым, как кровь пропитывает джинсы и капает в сухую майскую траву.
Не смертельно, — подумала она. — Если сейчас вызвать скорую, он выживет. Рана в живот — это больно, но не мгновенно. У него есть час, может, два.
Никто не узнает. Она скажет, что защищалась. Нож — его. Свидетелей нет. Камер нет. Всё чисто. Она может позвонить, и всё закончится как самооборона.
Но она не позвонила.
Вместо этого Саша опустилась на корточки и посмотрела Белову в глаза. Он уже не мог говорить — только шевелил губами, беззвучно, как рыба, выброшенная на берег.
— Ты просил меня прийти, — сказала она спокойно. — Я пришла.
Она поднялась, вытерла нож о его же толстовку и убрала в свой карман. Потом огляделась. Пустырь. Вагончики. Тополя. Овраг. Карьер. Всё то же самое, только снег сменился травой, а февральская тьма — майским солнцем.
Шатёр никуда не делся. И дно у него всё такое же илистое.
Она не думала о том, что делает. Или думала — но не тем умом, которым решают задачи по алгебре. Другим, проснувшимся в ней тем самым февральским вечером и теперь уже не засыпающим. Тот ум не знал сомнений. Тот ум знал только одно: это не остановится. Если она вызовет скорую сейчас, Белов заговорит. Расскажет, что она читает про убийц. Что она странная. Что у неё в руке был нож. А потом придут полицейские. Появятся врачи. Будут вопросы. Будут проверки. А вдруг найдут связь с тем, первым? А вдруг...
Нет. Тишина. Только тишина.
Она наклонилась, взяла Белова за воротник — он был легче, чем тот мужчина, или ей просто показалось после двух месяцев тренировочных размышлений? — и потащила к оврагу. На этот раз она не паниковала. Не плакала. Не молилась. Она просто делала работу, холодную и механическую, как конвейер.
Спуск оказался крутым — трава скользила под ногами. Белов несколько раз ударился головой о камни, но уже не реагировал — потерял сознание от потери крови или шока. Саша не проверяла пульс. Ей не нужно было знать, жив ли он. Ей нужно было, чтобы его не нашли.
Шатёр блестел внизу, такой же чёрный, как два месяца назад. Только теперь вода казалась теплее — майское солнце прогрело верхний слой. Саша подтянула тело к краю, постояла секунду, глядя на отражение собственного лица в воде. Бледное. Чистое. Спокойное.
Она толкнула.
Всплеск был громче, чем в феврале — вода мягкая, податливая. Тело пошло ко дну не сразу — толстовка намокла, потянула вниз, и Белов скрылся под водой с каким-то булькающим, почти жадным звуком. Пузыри поднялись на поверхность, лопнули. И всё стихло.
Саша стояла на берегу. Ждала. Смотрела на расходящиеся круги.
И вдруг — остро, как тот самый нож, — её накрыло. Не раскаяние. Не страх. Не ужас от содеянного. А наслаждение. Чистое, яркое, физическое наслаждение, от которого перехватило дыхание и закружилась голова.
Боже, — подумала она. — Мне это нравится.
Она засмеялась. Тихо, негромко, но этот смех был страшнее любого крика. Потому что в нём не было истерики. В нём было облегчение. Восторг. Свобода.
Вот оно. То самое чувство, которое она искала в книгах, но никогда не находила, потому что авторы боялись его описывать честно. Не драма. Не трагедия. Эйфория. Кайф. Тот самый адреналин, который превращает скучную серую жизнь в цветной, яркий, опасный фильм, где ты — главный герой, а не статист.
Она села на берег, подперев голову рукой, и долго смотрела на воду, пока круги не исчезли совсем, пока поверхность не стала зеркальной. В этом зеркале она увидела себя настоящую — не ту, которую знала мама и Лена, а ту, что жила внутри последние два месяца, набираясь сил, выжидая, планируя.
«Ты чудовище?» — спросила она себя снова.
И на этот раз ответ пришёл мгновенно: «Да. И мне это нравится».
Она поднялась, отряхнула джинсы от сухой травы, проверила карманы — нож на месте, телефон на месте. И пошла домой. Не оглядываясь. Не таясь. Её шаги были лёгкими, почти танцующими.
Майский ветер трепал волосы, нёс запах цветущих тополей и чего-то ещё — сладковатого, гнилостного, от чего у нормальных людей сводит желудок. Саша вдыхала полной грудью.
Дома она первым делом зашла в ванную, долго мыла руки с мылом. На ногтях осталась бурая кайма — кровь, чья-то кровь. Саша посмотрела на свои пальцы и улыбнулась. Не той улыбкой, которой улыбаются в зеркале по утрам. Другой — хищной, довольной, чужой.
Она выключила воду, вытерла руки и пошла на кухню пить чай. Мать ещё не вернулась. На столе лежала записка: «Саша, сходи в магазин, хлеб кончился». Обычные дела. Обычная жизнь.
Но для Саши обычная жизнь кончилась два месяца назад. А сегодня началась новая. Та, в которой она больше не боялась себе признаться.
Перед сном она открыла телефон — тот самый, который Белов выбросил в траву, — и нашла в интернете статью о пропавших людях. Про того мужчину так ничего и не нашли. Весна пришла, снег растаял, но тело не всплыло. «Поиски приостановлены», — говорилось в заметке.
Саша закрыла браузер. Легла на спину, глядя в потолок. В углу комнаты паук всё ещё вил свою паутину.
— У нас пополнение, — прошептала она ему.
И выключила свет.