2
Прошло два месяца. Десять недель, семьдесят дней, бесконечное количество часов, которые Саша считала не иначе как чёткими — медленно, с остановками, каждый вечер перед сном. Чёрная вода Шатра давно покрылась льдом, потом лед треснул, потом сошёл совсем. Весна пришла в город не календарно, а как-то по-воровски — незаметно, в одну из ночей, когда сосульки вдруг начали плакать, а асфальт обнажился из-под грязных снежных корок.
Май оказался жарким. Не по-северному удушливым — с пылью, сухим ветром и тем особенным светом, когда даже тени кажутся слишком резкими. Город оттаял и задышал полной грудью: открылись уличные кафе, подростки оккупировали скамейки у Дворца культуры, в скверах зацвели какие-то болезненно-жёлтые кусты, от которых у Саши начинала кружиться голова.
Она почти не выходила из дома. Только школа и обратно. Детективы сменились на судебную психиатрию — толстые тома с серыми обложками, которые она прятала под кроватью, потому что мать и так косилась на её увлечения. Но матери было некогда копаться в Сашиных вещах — очередная смена, очередная простуда от сквозняков на работе, очередные долги по квартплате.
Семнадцатого мая, за три дня до последнего звонка, в дверь постучалась Лена.
Лена была единственной, кого Саша готова была назвать подругой, хотя сама Лена предпочитала слово «боевая подруга» — так звучало смелее. Они дружили с пятого класса, когда Лена подошла на перемене и сказала: «У тебя глаза как у совы. Хочешь жвачку?» С тех пор их дружба держалась на странном балансе: Лена говорила за двоих, Саша слушала и иногда вставляла цитаты из книг, которые никто кроме неё не читал.
Лена была круглолицей, веснушчатой, с кудрявыми, вечно растрёпанными, волосами и голосом, который слышали на три квартала. Она мечтала стать ветеринаром, боялась пауков и верила в астрологию. И она была единственным человеком, который не боялся молчания. Они могли сидеть на скамейке час, не сказав друг другу ни слова, и это не было неловко.
— "Идём прогуляемся" — сказала Лена, переступив порог. Она не спрашивала,как будто просо ставила её перед фактом. — Ты похожа на привидение. Выходим через десять минут.
Саша послушалась. Сегодня не хотелось спорить. Иногда послушание было легче, чем любое сопротивление — она знала это с самого детства. Споры приводили только к бессмысленным крикам, дракам и обидам.
Они вышли в половине шестого. Солнце висело низко, но всё ещё жгло — майское, обманчиво ласковое. Лена натянула кепку с Микки-Маусом набекрень и зашагала вперёд, размахивая пакетом с чипсами. Саша плелась сзади в своей неизменной толстовке — лёгкой теперь, почти летней, но всё такой же мешковатой.
— Ты слышала? — спросила Лена, не оборачиваясь. — Серега из параллельного разбил нос Диме за то, что тот обозвал его девушку.
— Нет.
— И не удивительно. Ты вообще ничего не слышишь. Сидишь в своей норе с книжками про трупы.
Саша промолчала. Слово «трупы» кольнуло где-то под рёбрами, но она не подала виду. Лена не знала. Никто не знал.
Они свернули во дворы — старые хрущёвки, раскрашенные граффити, качели с облупившейся краской, турники, на которых висела мокрая тряпка неизвестного происхождения. Двор был пуст: дети ещё не вышли, взрослые не вернулись с работы, только пара голубей дралась за корку хлеба у мусорного бака.
Лена плюхнулась на качели так, что ржавые цепи жалобно звякнули.
— Ну рассказывай, — потребовала она, раскачиваясь носками кроссовок. — О чём думаешь?
Саша села рядом, на соседнюю качель. Замерла. Хороший вопрос. О чём она думала последние два месяца?
О том, как легко лезвие вошло в шею. О том, сколько времени тело остаётся на дне при температуре воды плюс четыре градуса. О том, можно ли привыкнуть к запаху крови, если нюхать её каждый день. О том, почему утром пятого марта она проснулась и первым делом не испугалась, а улыбнулась.
— О школе, — сказала Саша. — О выпускном. О том, куда поступать: в колледж или дальше в десятый класс.
— Врёшь, — Лена прищурилась. — У тебя лицо не такое. У тебя лицо как у кота, который съел канарейку и теперь делает вид, что ничего не было.
Саша едва заметно напряглась. Но соврала снова:
— Читала одну книгу. Жуткую. До сих пор под впечатлением.
— Какую?
— Про маньяка, который топил своих жертв в озере.
Лена замерла, перестав раскачиваться. Посмотрела на подругу долгим, изучающим взглядом — тем особенным взглядом, который бывает только у тех, кто знает тебя слишком долго, чтобы поверить в невинную ложь.
— Странные у тебя тема, — сказала она наконец. — Я бы после такой книги неделю спать не могла.
— А я могу, — ответила Саша и улыбнулась. Спокойно. Даже слишком.
Они качались в тишине. Солнце сползало за крыши, отбрасывая длинные тени, похожие на пальцы. Где-то за гаражами лаяла собака — надрывно, с подвыванием, будто чуяла что-то, чего не чувствовали люди.
Лена заговорила первой, потому что не выносила тишины дольше пяти минут:
— Слышала новость? В нашем районе опять кто-то пропал. Мужик какой-то. Ещё зимой, кажется. Мама говорила, его жена заявление написала, а найти не могут.
Сердце Саши пропустило удар. Только один. Потом забилось ровно — натренированно, послушно.
— Может, уехал куда, — равнодушно сказала она, разглядывая свои ногти. — Или запил.
— Говорят, свидетели видели, как он в сторону пустыря шёл. Того самого, за стройкой. А там такая же история была лет пять назад — парня нашли в карьере, помнишь?
Саша помнила. Изучала эту историю на досуге — случайное убийство на почве пьяной драки, тело всплыло через три дня, убийцу нашли по отпечаткам на бутылке. Тогда ещё не было камер на въездах. А теперь — нет, камер не было и сейчас.
— Карьер, говоришь? — переспросила Саша. — Шатёр?
— Ага. Там дно илистое, если вовремя не выловить — всё, привет. До весны пролежит, а потом как попрёт... — Лена передёрнула плечами, будто от сквозника, хотя вечер был душным. — Жуть. Я туда вообще не хожу. Там вода чёрная и пахнет чем-то... не знаю. Гадость.
Чёрная вода. Илистое дно. Не всплывёт до весны. Саша слушала подругу, кивала, поддакивала, и одновременно в её голове крутились цифры. Два с половиной месяца. Температура воды плюс пять-шесть градусов. Глубина — двенадцать метров. Течение — слабое. Шанс, что тело поднимется, — минимальный, если только рыбаки не зацепят сетями. Но рыбаки обходили Шатёр стороной — бабушки говорили, место нечистое. Тем более и вода не самая чистая для ловли рыбы.
Всё шло по плану. У неё не было плана. Но всё шло.
Лена перевела разговор на другую тему — на экзамены, на учительницу по литературе, которая «достала своими Достоевскими», на мальчика из 11 «Б», который красиво играет на гитаре. Саша слушала вполуха, автоматически поддакивая, и вдруг поймала себя на мысли, что не чувствует ничего. Ни радости от общения с подругой. Ни раздражения от её болтовни. Ни тоски. Ни страха. Только лёгкое, почти приятное оцепенение, будто она смотрит на мир через мутное стекло, а сама остаётся в чистой, стерильной комнате, где ничего не может её задеть.
Она вспомнила этот симптом. Прочитала в одной из книг — у серийных убийц часто диагностируют «эмоциональное уплощение». Способность отключать чувства, когда нужно действовать хладнокровно. Раньше она думала, что это метафора. Теперь знала — это физическое ощущение. Как выключить звук на телевизоре. Раз — и тишина.
— Саш, ты здесь? — Лена щёлкнула пальцами перед её лицом. — Я тебе говорю: пойдём завтра в кино. Как нормальные подростки. А то сидишь дома, как отшельник какой-то.
— А что идёт?
— Да всё равно что. Просто выйти из дома. Ты же две недели кроме школы нигде не была. Мама твоя наверняка волнуется.
Это была ложь. Её мама не волновалась — у неё не было времени на волнение. Но Саша оценила попытку.
— Хорошо, — сказала она. — Пойдём.
Лена просияла. Слезла с качелей, потянулась, хрустнув позвоночником. — Ну тогда до завтра. Напишу во сколько. И книжку свою страшную не бери, ладно? А то будешь мне потом весь сеанс шёпотом про трупы рассказывать.
Она чмокнула Сашу в щёку — порывисто, по-детски — и убежала в сторону своей многоэтажки, размахивая пакетом с чипсами. Саша осталась одна.
Качели медленно раскачивались от её собственного веса. Железные прутья скрипели — мерно, ритмично, как маятник. Саша смотрела на небо. Оно было бледно-розовым у горизонта и тёмно-синий уже над головой. Ей показалось, что она видит там чёрную точку — птица или дрон, — но точка не двигалась. Просто висела, наблюдала.
Наблюдают ли за ней? Вряд ли. Все проверки она провела в первые же три дня. Ни свидетелей, ни камер, ни записей с регистраторов у проезжавших машин. Чисто. Идеально чисто. Как операционная. Как её совесть.
Она слезла с качелей и пошла домой длинной дорогой — через сквер, мимо магазина, где купила тогда печенье, мимо фонаря с перегоревшей лампой, мимо арки, где когда-то висело зеркало, его разбили ещё в марте. Ноги сами несли её на пустырь.
Она не планировала туда идти. Но оказалась там.
Весенний пустырь выглядел иначе. Ни снега, ни грязи — только сухая, выжженная солнцем земля с редкими пучками прошлогодней травы и кучками не до конца сгнивших листьев. Строительные вагончики стояли на месте, только теперь их стены были расписаны неприличными словами и нарисованными фаллосами — местные школьники развлекались. Доски, на которые она смотрела с ужасом той ночью, теперь валялись в куче, за лето их, наверное, вывезут.
Она прошла к оврагу. Остановилась на краю.
Шатёр блестел внизу, спокойный, гладкий, как ртуть. Закатное солнце красило воду в кровавый оттенок — иллюзия, конечно, просто игра света. Но Саша засмотрелась. Ей показалось, что на поверхности что-то есть — тёмное, продолговатое, похожее на... Нет. Не может быть.
Она прищурилась, вглядываясь. Коряга. Просто коряга, вымытая течением. Или мешок с мусором. Или... Ничего.
Она постояла на краю пять минут. Десять. Ветер трепал её волосы, гнал по воде рябь, и эта рябь стирала все очертания, превращая поверхность в зеркальную дрожь.
Саша не знала, зачем пришла. Может, проверить. Может, убедиться, что всё ещё на месте — она имела в виду тело, но поняла вдруг, что проверяет себя. Всё ли ещё она та, кто может смотреть в эту воду и не чувствовать ни страха, ни раскаяния, ни боли.
Чувствовала ли она что-то вообще?
Здесь, на краю оврага, глядя на чёрную воду, в которой лежал человек, убитый её рукой, она ощутила... скуку. Просто скуку. И холод — уже вечером воздух быстро остывал. И всё.
«Это ненормально», — подумала она. Но мысль была вялой, как муха в янтаре. Она не цеплялась, не пугала. Просто констатировала факт.
Саша развернулась и пошла домой. В кармане завибрировал телефон — Лена скинула ссылку на смешное видео с котом. Саша поставила сердечко, не открывая.
Дома было тихо. Мать на ночной смене. На столе остывала гречка с сосиской — оставлена под плёнкой, с запиской «Разогрей». Саша разогрела, съела, помыла тарелку. Села за стол, открыла книгу — «Психопатология обыденной жизни» Фрейда. Не потому, что верила во Фрейда. Просто хотела прочитать главу про оговорки и забывания — может, там было что-то про людей, которые забывают, как их зовут, или забывают, что они сделали три месяца назад.
Она не забыла. Ни одного момента. Ни звука хлюпающей крови. Ни тяжести куртки, когда тащила тело. Ни холодной воды на пальцах. Всё было здесь — в оперативной памяти, в мышечной, в той части мозга, которая отвечает за травматический опыт. Только Саша не чувствовала его как травму. Она чувствовала его как учебное пособие. Как практическое занятие, на котором она получила «отлично».
Перед сном она выключила свет, легла на спину и уставилась в потолок. В углу комнаты висела паутина — она заметила её ещё неделю назад, но не сбивала. Паук жил там, толстый и неторопливый. Она наблюдала, как он плетёт новую нить — терпеливо, методично. Как она сама.
«Ты чудовище?» — спросила она себя.
Ответа не было. Только тишина. И где-то далеко — лай собаки, всё тот же, надрывный, будто она чуяла что-то под землёй.
Саша закрыла глаза.
Перед сном она вспомнила качели. Лену. Её голос, когда она рассказывала про пропавшего мужчину. Её лицо, когда Саша сказала про книгу про маньяка, который топит жертв в озере. Лена не поняла. Конечно, не поняла. Никто не поймёт. Никто не увидит, как внутри Саши, глубоко на дне, медленно, но верно что-то меняется — не ломается, не гниёт, а именно меняется. Перетекает из одного состояния в другое. Как вода в Шатре: зимой лёд, весной — жижа, летом — тёплая, мутная гладь, в которой можно утонуть, даже не заметив.
Она улыбнулась в темноте. Не горько. Не радостно. Просто.
Завтра кино. Послезавтра последний звонок. Потом экзамены. Потом лето. Обычная жизнь обычного подростка, которая только снаружи кажется серой и скучной. А внутри — чёрная вода, терпеливая и глубокая.
Саша повернулась на бок, подтянула колени к груди и провалилась в сон без сновидений. Впервые за два месяца.
И это было самое страшное.