Аметистовая

Новые замки не значат, что я не приду к тебе.

Бумажная коробка в руке хрустит, как кость мелкого зверя. Смотрю на записку, на этот самоуверенный, рубящий почерк, а внутри закипает всё больше густой ярости.

- Ты мне ничего не подаришь, ублюдок.

Это не жемчуг, даже не подарок, это поводок, который пытаются накинуть мне на шею в моей же спальне. Я сама буду выбирать, что носить и кого впускать.

Швыряю грёбаное украшение на пол и с остервенением пытаюсь сломать перламутр, раздавить эту фальшивую нежность и превратить её в пыль. Но он только сильнее вминается в ворс ковра, и я ещё поцарапала пятку механизмом застёжки. Чуть не свалившись на пол, поднимаю серёжки, а они, мать его, целые. Топая ногами, спускаюсь на кухню и перед тем, как выкинуть их в мусорку, невольно замираю. Переливаются на свету, выкинуть их сейчас всё равно, что винить жертву в том, что её убили.

Нет, неудачная аналогия. Встряхнув головой, всё же роняю их в мусорное ведро, прямо на кофейную гущу. Хрен тебе, а не покорная жертва.

Мои движения по дому становятся лихорадочно-чёткими. Для начала достаю запасную сердцевину замка и меняю ещё и в спальне. Ещё одна баррикада контроля, и пусть попытается проглотить, что я приготовила. Ногой оттолкнув разбросанные по полу коридора и комнаты инструменты, подхожу к подоконнику, там, где в тени тяжёлых портьер прячется белладонна. Одна из моих прекрасных дам, тёмные ягоды всё равно что концентрированная смерть, упакованная в изящную форму.

Вернувшись с ней на кухню, надеваю латексные перчатки и аккуратно срезаю часть растения. Среди тонны ненужных вещей нахожу маску, ткань плотно прилегает к лицу и когда я чуть лучше ощущаю себя в безопасности, приступаю к работе. За последние полтора года я почти разучилась это делать, не было нужды, но руки действуют автоматически. Движения такие привычные, что воспоминания уносят обратно в Ливерпуль, ещё во время первого года побега, когда я только начала изучать яды и как с ними работать.

Больше всего ядовитых растений я посадила на заднем дворе, там редко бывают люди, и кто-то посторонний не сможет случайно проглотить неправильный урожай. Но ещё при первой зиме я поняла, что это плохая идея и взяла несколько ростков в дом. Этим летом я начала изучать растения в парке, пару из которых мне приглянулись, но я никак не могла найти время сорвать росток. А сейчас, когда я лучше привыкла к графику работы, даже если возьмёшь росток домой, он всё равно не доживёт.

Растирая ягоды ощущаю горький, землистый запах, выжимаю их сок и бережно наполняю стеклянные ампулы тёмной жидкостью. Жаль, что всех крыс в этом доме потравила, был бы ещё вариант собрать немного трупного яда.

Закончив с подготовкой, прячу одну ампулу в рабочую сумку, вторую в карман халата, а третью в тумбочку, рядом с кроватью. Если он ещё раз придёт в моём присутствии, кричать я не буду. Я просто сделаю так, чтобы он никогда больше не встал. Мысли о его агонии вызывают сухую усмешку.

Достав телефон, быстро чеканю сообщение Джойс с просьбой об отгуле на пару дней. Или может позвонить? Время не такое позднее, но позвонить сейчас с рабочим вопросом – верх неприличия.

Начиная включать свет во всём доме, я получаю сообщение от владелицы. Ну, хотя бы не против.

Прихожая, кухня, гостиная, ванная, даже гостевая спальня залиты безжалостным электрическим сиянием. Каждая пылинка на виду. Только спальню я оставляю погруженной во мрак. Сажусь спиной к стене, сжимаю в руке рукоятку ножа и смотрю на дверной проём. На фоне ярко освещённого коридора любой силуэт станет идеальной мишенью.

Рукоятка уже нагрелась от тепла моей ладони. Сижу так час, второй, а в доме полная тишина, и на фоне я всё же решаю поставить какое-нибудь тру-крайм расследование. Глаза начинают жечь, веки тяжелеют, и я почти роняю нож из руки. Тело предательски клонит в сон, но разум продолжает рычать.

Резко вскакиваю с кровати пытаясь разогнать кровь, делаю пару движений из зарядки и иду на кухню стараясь не смотреть на окна, за которым властвует холодный январь. Варю чёрный как дёготь кофе и без сахара пью его стоя, прямо у плиты, ощутив горечь, обижающая язык.

Смотрю в окно на пустую улицу. Только тусклые фонари и тени голых ветвей.

Мир кажется вымершим, но я кожей чувствую, что за этой пустотой кто-то наблюдает. Кто-то, кто считает, что жемчуг даёт ему право на мою жизнь.

Тонкий лёд тишины в доме рассыпается на междометье в момент резкого, дребезжащего звонка на телефон. Три часа ночи, какой ненормальный звонит в такое время? Сердце пускается в пляс, когда на ум приходит только один человек. Однако на экран высвечивается имя соседки. Я вздыхаю, не хочу отвечать, но машинально уже подношу телефон к уху.

- Рэйлин, милая, с тобой всё в порядке? – Голос миссис Робинсон звучит приглушённо с неподдельной тревогой.

- Господи, Клара, во сколько же вы просыпаетесь? – Удивлённо брови взлетают выше.

- Я просто вышла за стаканом воды, и вижу у тебя свет горит во всём доме. Ярко так, будто у тебя вечеринка. Ты вообще дома?

Прижимаю телефон к уху, глядя на своё отражение в темноте тусклого стекла.

- Всё хорошо. – Стараюсь звучать ровно, почти скучающе. – У меня завтра выходной, вот и засиделась. Навожу порядок.

- В три часа ночи? – В голосе женщины проскальзывает сомнение. Тот же вопрос и к вам, дама. – Рэйлин, если тебя кто-то беспокоит...

- Нет-нет, – перебиваю я. – Никто меня не беспокоит. Я просто хочу, чтобы в этом доме не осталось ни одной тёмной щели. Спокойной ночи, Клара.

Я отключаюсь прежде, чем она успевает возразить. Телефон ложится на столешницу. Её забота временами переходит через край. У неё сын есть, окружила бы его заботой.

Утро в хозяйственном магазине пахнет жжёным пластиком. В такое время тут мало людей, но пока в своём же доме я не начну ощущать себя как в крепости, нормально спать мне не удастся. И так последнее время сплю только по паре часов и то, если в доме мёртвая тишина.

Тяжёлая цепь ложится в корзину с глухим лязгом, пару замков, на всякий случай, и маленькую видеоняню на батарейках. Заодно я захожу ещё и в продуктовый.

Дома я превращаюсь в архитектора собственной паранойи. Шкаф в спальне, сопротивляясь и царапая пол, переезжает к двери. Теперь это не мебель, а каменная глыба, отделяющая мой сон от его реальности. Вся еда из холодильника летит в ведро. Каждое вскрытое молоко, каждая пачка нарезки – потенциальный проводник его воли. Я выливаю суп, и он кажется мне ядовитым варевом.

Отгул заканчивается с подозрительной тишиной. Почему этот тип приходит сюда только когда я вне дома. Значит правильно сделала, что выкинула всю еду, оставив в спальне пару сухих пайков. В какой-то момент я замираю посреди кухни, глядя на мусорное ведро. Мне нужны доказательства, нужно увидеть целые серьги, записку, смятую коробку, убедиться, что я не сошла с ума.

Вываливаю мусор прямо на кафель. Копаюсь в кофейной гуще, очистках, рваной бумаге. Сердце колотится в горле. Но ни коробочки, ни жемчуга, ни клочка бумаги. Ни-че-го.

Холод отчаяния сковывает пальцы. Неужели это был бред? Неужели я сама всё это выдумала, и свет во всем доме просто манифест моего безумия? Стоя на коленях в грязи, задыхаясь от ужаса перед собственной вменяемостью. Поднимаю взгляд на входную дверь и замираю. Рваная рана от моего ножа залатана. Может даже это я придумала? Надо проветрить голову. Одевшись теплее, хочу выйти на прогулку, но стоит открыть дверь как я чуть не наступаю на аккуратную коробочку прямо на пороге. Сердце вновь забилось с горячим импульсом во всём теле. Поднимаю коробочку, и внутри помимо тех серёжек ещё и ожерелье, щедро усыпанное жемчугом как капли застывшего света. И записка тем же острым почерком: Буду покупать их, пока не начнёшь носить.

Вот же доставочная мразь!

Собираюсь выкинуть их за порог, но так и застываю с задранной рукой. На мгновение во мне всё-таки просыпается женщина, которой нравятся такие вещи. Прохожусь пальцами по гладкой поверхности, почти готова открыть деликатный механизм, но тут же встряхиваю голову и возвращаю коробочку на пороге, переступаю и почти намереваюсь уйти. Но мгновенно меня прошибает ток. Если я уйду, он ведь может вернуться. Увидит цепь в спальне и поймёт, что я пытаюсь забаррикадироваться.

Залетаю обратно со сбитым дыханием. Лихорадочно прячу цепь под матрасом, включаю видеоняню и настраиваю её на улавливание малейшего движения в коридоре.

На следующий день, готовясь к работе, я не могу оторвать взгляд от коробочки на тумбе. Привычно греющий кожу рубин сейчас кажется нестерпимо тяжёлым, плюс я же собираюсь в блузке с открытой шеей. Каждый раз, когда я надевала блузку, просто снимала с шеи цепочку. Сегодня можно пренебречь гордостью и взять только ожерелье. Не будет же этот ненормальный приходить так открыто и говорить со мной лицом к лицу, раз до этого ни разу не явился.

Рабочие дни тянутся серой лентой, и я постепенно начинаю дышать глубже. Никаких записок под дверью, никакой тени в спальне, может кто-то потерял интерес? Дом кажется чистым, камера в коридоре фиксирует лишь моё присутствие или временами миссис Робинсон с далматинцем. Наконец позволяю себе роскошь, поверить в то, что шторм утих.

В салоне сегодня шумно. Январь за окном кусается, загоняя людей в тепло. Но когда в дверях снова кто-то появляется, гул голосов на мгновение затихает, а затем сменяется лихорадочным шёпотом коллег, я небрежно поднимаю голову. Статный, заполняющий своим горьким парфюмом каждый уголок мужчина, стоит неподвижно, будто салон не место стрижки, а точка наблюдения. На нём тёмная куртка с меховым воротом, обтянутый вокруг шеи и потрёпанные жизнью джинсы. Лицо резкое, выточенное, как если бы его долго обрабатывали ветром. Кожа бледная, с влажным блеском холода. Скулы ловят свет и тут же гасят его. Губы сомкнуты, без намёка на улыбку, но и без жёсткости.

- Могу я у вас постричься? – Раздаётся вполне приятный голос, который показался знакомым.

Ловлю себя на том, что слишком долго на него пялюсь, и возвращаю взгляд к журналу на столе. Девушки мельтешат, пока я всё же временами поднимаю голову. Волосы у него тёмные, с небольшой завитушкой в углу лба, уложены небрежно, как если бы он просто провёл по ним рукой и решил, что этого достаточно. В этом есть что-то демонстративно простое. Люди, знающие, как выглядят, не стараются.

После стрижки, оставив Мелисе щедрые чаевые и направляется к стойке администратора. Я чувствую, как взгляды девчонок буквально вонзаются мне в щёки.

- Простая стрижка, сорок пять фунтов. – Чеканю я, глядя на кассовый аппарат.

- Спасибо за совет. – Начиная высчитывать купюры, произносит он с уловимой вибрацией, заставив кожу на руках покрыться мурашками.

Непонимающе нахмурившись, наконец поднимаю голову. Напротив, в такой близи, кажется, что на меня смотрит лицо с обложки. Взгляд серо-стальной, спокойный, будто заранее знает, сколько секунд нужно, чтобы я отвела глаза первой. Контролирую дыхание, считая вдохи, будто это рабочая привычка, а не необходимость. В мозгу щёлкает защитный механизм.

- Простите?

- Я был у тебя перед Рождеством. – Опираясь локтями на стойку, подаётся неприлично близко, я машинально отхожу на шаг.

- У вас. – Поправляю я. – Мы не настолько близки, чтобы переходить на ты. – Какого хрена он не отводит взгляд? Можно же быть и вежливее!

- Хорошо. – Соглашается как-то слишком легко, что прежнее раздражение снова возвращается. Он, наверное, единственный способный вывести меня на агрессию примерно на уровне тех фанатиков. – У вас шикарные глаза.

- Обычные. – Спешно снова поправляю его. – Просто очень светло-голубые.

- Да я бы сказал аметистовые.

Меня передёргивает, и я недовольно цокаю языком, когда понимаю, что он не особо спешит уходить, перекрывая доступ другим клиентам к стойке. Ощутимо тяжёлый взгляд сползает с моего лица к шее.

- И это вам было стыдно снять капюшон? – Киваю на его открытое лицо, пытаясь поддеть, вытолкнуть из своего пространства.

- Разве я не могу быть ранимым? – Наигранно надувает искусанные губы, но глаза остаются внимательно ледяными.

Стоит слишком близко, занимает слишком много времени, что я невольно начинаю искать спасение во взгляде Джойс. Хотя она не торопится. Шея начинает гореть так, что я машинально провожу рукой, как бы невзначай поправляя ожерелье. Его улыбка становится шире, превращаясь в нечто триумфальное.

На стойку ложится белая визитка из плотного картона только с номером телефона. Без логотипа, без адреса, даже без имени.

- Позвони, когда станет скучно.

Как только дверь за ним закрывается, я сминаю карточку в кулаке. Не люблю самоуверенных, такое впечатление, что если они и самоудовлетворяют себя, то только стоя перед зеркалом.

- А-ну отдай! – Тут же налетает на меня Эмма с воплями, опережая Нестер, чуть не сбивая с ног. – Ты что, правда собираешься это выкинуть? Рэй, да он же ходячий секс!

- Не собираюсь я звонить незнакомцам. – Заношу руку над мусорным ведром.

- Отдай нам. – Нестер ловко выхватывает смятый картон из моих пальцев. – Если тебе не надо, мы найдём применение.

- У него вроде девушка есть. – Упираясь локтями в стойку, наблюдаю как они лихорадочно набирают номер. – Искал подарок в сочельник.

- Но тебе номер оставил. – Весело толкает меня локтем Эмма. – Когда ты успела стать моралисткой? Сама же говорила, бабки и связи всем нужны.

Она права, я не имею права кому-то что-то запрещать.

Новое утро начинается с очередного вторжения, на пороге очередная бархатная коробочка, но на этот раз пустая. Открыв её, внутри нет никакой ювелирки, ну и хвала богам, зато есть записка: Так лучше. Они тебе идут.

Из-за этого засранца под кожей начинают бежать ледяные мурашки. Когда он успел увидеть ожерелье на мне? Для этого нужно подойти достаточно близко. А что, если это тот же тип, что был вчера в салоне? Вряд ли, обычно такие сталкеры не отличаются привлекательностью и внешними данными. Да и подходить к своей жертве они однозначно должны бояться.

Спустя пару дней в мусорный бак летит очередной подарок, кожаные перчатки вместе с запиской с намёком на то, что на улице ещё не теплеет.

Поцелуй меня в зад.

А вечером после работы нахожу те же перчатки уже в шкафу. Они лежат на полке, выровненные по линеечке, сложенные точно так, как я складываю вещи. Нет, ну это уже наглость! Если человек не хочет принимать подарки, насильно ты их не подаришь!

Наутро оставленная записка на кухне с одним стебельком лаванды меня даже не удивляет. Лишь после того, как я сварила себе кофе, наконец смогла разлепить веки и прочитать.

Вчера ты надела слишком лёгкую одежду. Простынешь. И не советую сегодня носить жемчуг.

Вот как мы запели. Сминаю бумажку, а лаванду я оставила сушиться на подоконнике. Будто меня это остановит, под жемчуг я смогла подобрать тонну одежды, так что даже под страхом смерти я не откажусь.

Вечер кусает за плечи сырым туманом. Возвращаясь домой после однозначно тяжёлого дня, такое ощущение, что у меня руки сейчас отвалятся. Сегодня невообразимо много людей, будто всех покусал парикмахер. Не зажигая свет, оставляю продукты у холодильника и поднимаюсь к спальне. Нужно снять с себя остаточную, рабочую пыль.

Скидываю с себя свитер, ткань цепляется за волосы, и я с досадой дёргаю её слишком резко. Майка прилипает к телу от влаги, день был длинным, полным чужих голосов и запахов лака для волос. Трусы и майка всё, что на мне остаётся. Тянусь к халату на спинке стула, пальцы касаются мягкой ткани, и в этот миг чья-то рука перехватывает моё запястье, как железный капкан, вынырнувший из тени у стены.

Срываюсь с места, пытаюсь выкрутиться всем телом, но стальная хватка тянет назад. Нож под подушкой! До него достаточно просто дотянуться! Рвусь в сторону, пытаясь дотянуться до подушки, но реальность оказывается куда беспощаднее. Холодные пальцы смыкаются вокруг моей лодыжки и рывком оттаскивают назад. Переворачиваюсь на спину, чтобы оттолкнуть его второй ногой, но, чтобы лишить меня какой-то опоры он уже между моими ногами, навалившись почти всем тяжёлым весом. Да сколько в нём тонн?!

Упираюсь ладонями в грудь, толкаю изо всех сил, но он не двигается ни на дюйм, только сдвигается ближе, схватив за кисти. Горячее дыхание обжигает кожу через ткань маски, и я корчусь под ним, пытаясь вывернуться, впиваясь ногтями в его руки.

- Пусти, урод! – Голос срывается на рык от безудержной ярости. Если я сейчас в действительности доберусь до его лица, оставлю такие вмятины, что мать родная не узнает!

Хочу ударить коленом в пах, но он перехватывает удар бедром, прижимая сильнее и я ещё ярче ощущаю его вес на себе.

Вскидываю руки и мне удаётся вырваться, почти впиваюсь пальцами в край маски, надеясь сорвать этот покров, увидеть лицо моих кошмаров, но он перехватывает мои руки и с сокрушительной лёгкостью прижимает к матрасу над головой.

- Кажется, я просил не надевать это сегодня. – Голос звучит приглушённо у самого уха, вибрацией отдаваясь в позвоночнике. Невольно замираю, перебирая в голове похожий тембр. – Ты плохо себя ведёшь, кокс. – Хоть и голос искажён, складывается впечатление, что я его уже где-то слышала.

Что за дурацкое прозвище?!

- Да ты ж конченый на всю голову! Отвали! – Снова начинаю извиваться, пытаясь согнуть колени и протиснуть их между нашими телами, чтобы оттолкнуть. – Если я доберусь до тебя, – выгибаясь всем телом, лишь на мгновение успокаиваюсь, пытаясь разглядеть в тени капюшона хоть один отблеск глаз, – уничтожу к чёртовой матери.

- Ты сначала доберись. – Парирует он с такой невыносимо-гранитной уверенностью, которая начинает сводить с ума.

Решительно меня переворачивают одним рывком на живот, лишая ориентации. Что он хочет сделать?! Начинаю брыкаться сильнее, пока мои руки не заламывают и связывают жёстким, кожаным ремнём, сустав начинает ныть. Я дергаюсь, извиваюсь всем телом, чувствуя под ладонью грубую ткань его брюк. Нельзя! Больше я не позволю этому случиться!

Оттаскивают с кровати и бережно усаживают животом себе на колени. Что он собирается сделать?!

Воздух в комнате сгущается до моего дыхания, жду боли, удара ножом, конца моих страданий. Я ведь размышляла о смерти, меня не должно это пугать! Меня и не пугает сам факт моего убийства, меня пугает то, что может произойти до этого. Но вместо смертельного ранения тишину спальни нарушает резкий звук шлепка по моей ягодице. Это не больно, даже пугающе мягко, имея почти эротичную весомость. Кожу мгновенно обдаёт жаром, огонь, предательски растекающийся по венам, концентрируется внизу живота.

Господи, Рэй, успокойся! В твоём доме невменяемый сталкер, и это он делает!

- Будешь ещё идти наперекор моим словам?

- Да кто ты нахрен такой, чтобы я тебе подчинялась?! – Снова пытаюсь вывернуться, ощущая как жемчуг впивается в шею.

- На данный момент я владею твоим телом.

Второй шлепок моментально прилетает чуть пониже, затрагивая самую чувствительную зону. Против воли из груди вырывается надтреснутый, позорный стон. Прикусив почти до крови губы, поджимаю пальцы ног, ненавидя себя за этот униженный отзвук. Истощённое почти годом воздержания тело пробуждается, тёплая волна расходится по бёдрам, заставив сжать их сильнее.

Горячая и шершавая рука медленно ползёт по моей пояснице, задирая край майки. Холодный воздух кусает обнажённую кожу, касается карты моих шрамов, которые я так тщательно скрываю даже от самой себя. Тяжёлые пальцы касаются рубцов, и от исходящего жара меня пробивает на дрожь.

- Ослушаешься в следующий раз, – шепчет он, склонившись к моему уху, – покусаю каждый твой шрам.

- В следующий раз, – с трудом поднимаю голову, оказавшись в дюйме от его лица, – ты дышать не будешь. – Спокойно вываливаю я слова, захлёбываясь собственным бессилием.

И вместо того, чтобы хоть как-то дёрнутся, показать языком тела, что он собирается сделать, увесистая ладонь обжигающе прилипает к моей ягодице. Голова снова падает, но на этот раз стон мне удалось сдержать. Тело предательски теплеет, кровь стучит в висках, но я могу сконцентрироваться только на том, чтобы не дать ему увидеть, до чего меня это доводит.

Ладонь всё ещё остаётся на моей пылающей коже.

Моё замешательство длится лишь мгновение, но кажется этот тип заметил, ослабив хватку ремней на моих руках. Кажется, что он вот-вот меня отпустит, из-за чего я рефлекторно дёргаюсь. И вместо того, чтобы отпустить, пальцы на моей ягодице сминают плоть почти до костного хруста, а в следующую секунду я чувствую резкую, дикую вспышку боли.

Его зубы вонзаются мне в кожу настолько резко, что я вскидываю голову, пытаясь вскрикнуть от боли, но огромная ладонь в перчатке накрывает мои губы и звук глохнет внутри, вибрируя в груди. Вкус собственной крови на губах, солёный привкус страха и эта пульсирующая боль сзади сливаются в один невыносимый коктейль.

Любое сопротивление вытекает из меня как вода из разбитого кувшина. Мысли о ноже под подушкой, о яде в тумбочке, о побеге – всё это уже пустое. Пытаюсь шевельнуться, но мышцы отказываются, будто кто-то выдернул из розетки разум. Усталость после смены в салоне, бесконечное ожидание удара и этот укус превращают мои мышцы в вату. Я больше не охотник. Я даже не жертва. Я просто тело, распятое на его коленях.

Слышу, как он медленно выдыхает, обдавая моё тело теплом, такое ощущение, будто ему жаль, что игрушку сломал. Но вдруг начинает с чем-то возиться и его пальцы осторожно скользят вниз по моей заднице, я даже ощутить могу как его кожа без перчатки касается клитора через ткань трусов. По телу тут же проходит мощный разряд, что я дёргаюсь, но найти сил, чтобы начать протестовать нет.

Он же просто может взять меня сейчас, как ему хочется, как они брали, и я ничего с этим не смогу сделать!

- Ты ещё не привыкла к моему присутствию. – Бормочет он, оставляя слова виснуть в воздухе инеем на оконной раме.

Тело наливается свинцом. Такими словами не разбрасываются, они звучат как обещание продолжать присутствовать в моей жизни, а он мне нахрен не сдался.

Полностью освобождает мои руки и вот мой шанс чтобы убежать, но стоит мне согнуть немного колено, как боль отдаёт в место укуса. Упираюсь руками в его бедро, пытаюсь встать, но тщетно.

- Спокойно. – Бережно переворачивает меня, подняв на руки и вернув в постель. – Я беру только то, что отдано мне добровольно. – Накрыв меня одеялом, отодвигает волосы в сторону и присаживается на корточки, напротив моего лица. Сейчас тот самый момент, когда можно сунуть руку под подушку и оставить его без лица, но мне сложно пошевелить даже пальцем. – Я ничего с тобой не сделаю, пока сама об этом не попросишь.

- Не попрошу. – Разум упорно пытается найти рациональное объяснение моим чувствам, но тщетно.

- Поживём увидим.