Линия Зажигания

«Боль - это не всегда наказание. Иногда это единственное, что напоминает тебе, что ты ещё жив».

Три дня.
Семьдесят два часа.
Четыре тысячи триста двадцать минут.

Каждая из них тянулась, как резина, готовая лопнуть. Время в пентхаусе Хан текло иначе.

Её собственная боль была фоном, глухим эхом того катаклизма. Сломанное ребро, растяжение связок плеча, сотрясение мозга лёгкой степени. Врачи отца, личные и молчаливые, наложили повязки, прописали обезболивающие и покой. Покой. Какая насмешка.

Её комнату превратили в подобие лечебной палаты. Шторы днём были задернуты, свет - приглушённый. Она лежала, глядя в потолок, и заново переживала каждую секунду. Рёв моторов. Скрип металла. Тишину. Его лицо.

Отец пришёл только на второй день. Он вошёл без стука и долго стоял у её кровати, рассматривая её.

- Ты могла погибнуть, - сказал он наконец.

- Он тоже, - выдохнула она, не отрывая взгляда от потолка.

- Кристофер получил тяжёлые травмы. Перелом ключицы, три рёбра, ушиб лёгкого, сотрясение. Но жив. Его семья держит его в своей клинике под замком. - Отец сделал паузу. - Его поступок... необъясним, глуп. С эмоциональной точки зрения.

- Он спас меня от шипов, - тихо сказала Джихён, поворачивая к нему голову. Боль пронзила шею. - Ваши люди видели? Их там специально положили.

- Мои люди видели многое. - Взгляд отца стал острым. - Видели, как ты рисковала жизнью ради грёбанной победы. Видели, как наследник Банов совершил акт непрофессионализма, граничащий с предательством семьи. Видели, как два глупых ребёнка чуть не развязали войну из-за своей гордости.

Она хотела крикнуть, что это была не гордость. Что это было нечто большее, но слова застряли в горле. Даже она сама не могла это объяснить.

- Что теперь будет? - спросила она вместо этого.

- Теперь, - отец медленно подошёл к окну, отдернул край шторы, впуская в комнату полоску слепящего дневного света, - будет тишина. Официально - несчастный случай во время нелегальных гонок. Никто не заинтересован в эскалации. Клан Банов теряет лицо из-за слабости наследника. Мы... выходим из ситуации с минимальными потерями. Ты будешь здесь, под наблюдением, пока не окрепнешь. А потом...

- Потом что? - в её голосе прозвучала хриплая нота.

- Потом мы решим, как поступить с тобой дальше. Твоя свобода закончилась, Джихён. Ты доказала, что не можешь ею распоряжаться. Теперь ты будешь играть по моим правилам или исчезнешь.

Он ушёл, оставив её наедине с полоской света на полу, которая казалась теперь не выходом, а ещё одной решёткой.

Третью ночь она не могла спать. Боль от рёбер была тупой, ноющей, но не она не давала покоя. Её мучили образы, моменты до. Его глаза, когда они были бок о бок. Решение в его взгляде, прежде чем он рванул наперерез. Зачем? Ради чего? Чтобы выиграть её уважение? Чтобы спасти честную гонку? Или... потому что в тот момент она перестала быть для него дочерью Хана? Стала кем-то другим?

Это было опаснее любой физической травмы, эта мысль разъедала изнутри, как кислота. Враг, который должен был её уничтожить, выбрал уничтожение себя. Это не вписывалось ни в одну логику их мира, это ломало все правила.

Она осторожно поднялась с кровати, опираясь на здоровую руку, и подошла к своему бюро. В верхнем, запертом ящике лежали немногие личные вещи, которые отец считал бесполезным хламом, но не выбрасывал. Среди них - потрёпанный экземпляр «Маленького принца» и... тот самый белый визитник.

Она достала его. Бумага была помята, края запачканы её кровью и, возможно, каплями масла из гаража. Она развернула его. Координаты и крошечное, почти стёршееся созвездие Лиры. Она провела пальцем по серебристым точкам.

Внезапно её осенило. Она открыла ноутбук, игнорируя боль в рёбрах, и начала искать. Она искала частные клиники, принадлежащие или контролируемые кланом Бан. Их было немного, элитные, закрытые. Она звонила в них по очереди, представляясь секретарём одной из компаний-партнёров и уточняя условия госпитализации для «сотрудника высшего звена с травмами после автомобильной аварии».

В третьей по счёту, клинике «Сонъён» в самом престижном районе, администратор, после настойчивых вопросов, осторожно сказал: «Для пациентов уровня вип-палаты «А-1» информация не разглашается. Все вопросы через семейный офис Бан». Голос её звучал заученно, но с оттенком тревоги. Бинго.

Джихён положила трубку. Она знала, где он. Это было всё, что она могла сделать. Нельзя было позвонить, нельзя было приехать.

Она села на пол, прислонившись к кровати, и сжала визитку в ладони. Острые края впились в кожу. Физическая боль была хоть каким-то отвлечением.

Она думала о том, что сейчас происходит в палате «А-1». Он, вероятно, под седативными, с гипсом, с трубками. Окружённый своими охранниками, врачами и холодным, разочарованным взглядом отца. Его поступок, героический в её глазах, в глазах его клана был слабостью, позором. Он защитил врага. Что теперь с ним сделают? Лишат наследства? Сошлют? Или просто сломают морально, чтобы больше никогда не смел перечить?

Ирония была горькой. Он спас её от физического увечья, но, возможно, обрёк себя на иную, более страшную казнь.

Она не хотела быть ему обязанной. Ненависть была проще, чище. Долг - это петля на шее.

Ночью, когда город за окном снова зажигал свои неоновые огни, она получила сообщение с неизвестного номера. Одно слово: «Жив.»

Потом, через минуту, второе: «Не ищи, не звони, это опасно, для тебя.»

Сердце её бешено заколотилось, ударяя по травмированным рёбрам. Это был не отец и не его люди. Это был чей-то левый телефон. Может, Тхэсик? Или... кто-то из его людей, но не из лагеря дяди? Кто-то, кто видел то же, что и она?

Она не ответила. Просто смотрела на эти два сообщения, пока буквы не поплыли перед глазами от слёз, которых она даже не заметила.

Он жив и он предупредил её. В их мире, где каждый шаг просчитан, где эмоции - валюта для шантажа, этот простой, рискованный жест значил больше, чем любые слова.

Она стёрла сообщения, выбросила сим-карту из своего запасного телефона в унитаз и спустила воду. Но слова уже врезались в память.

Она вернулась в постель, уставившись в темноту. Боль от рёбер теперь казалась знакомой, почти успокаивающей.

Теперь перед ней лежал мир, полный обломков, и где-то среди них, в своей стерильной палате, лежал он - живое доказательство того, что правила можно нарушить, что враги могут стать спасителями, а спасение может быть хуже поражения.

И она, и он были теперь узниками. Он - в клинике своей семьи. Она - в золотой клетке своего отца.

За окном завыла сирена скорой помощи, растворяясь в ночном гуле Сеула. Джихён закрыла глаза. Впервые за три дня сон начал медленно подбираться к ней, унося в кошмары.