Давление.
«Под давлением одни ломаются, другие - превращаются в людей. Но никто не остаётся прежним».
Хан Джихён.
Дорога в пентхаус была похожа на путь на эшафот. Лифт поднимался слишком быстро, закладывая уши. Охранники у дверей кивнули без выражений на лицах. У них всегда были одинаковые лица, будто они вышли с одной конвейерной ленты.
Кабинет отца. Не его рабочий кабинет в штаб-квартире, а домашний. Место для особо серьёзных разговоров. Здесь пахло дорогим коньяком, старыми книгами и властью. Хан Джонхо сидел в кресле у камина, в котором, несмотря на тёплую погоду, плясали искусственные голубые огоньки. Он не посмотрел на неё, когда она вошла.
- Сядь, дочь.
Она села в кожаное кресло напротив, держа спину прямо. Её комбинезон был снят, на ней были простые джинсы и чёрная водолазка, но запах гаража, казалось, въелся в кожу. Отец это чувствовал. Его брови чуть дрогнули.
- Твои выходки перешли все допустимые границы, - начал он тихо. Слишком тихо. - Уличные гонки - это грязь под ногтями. Позор. Но я закрывал на это глаза, потому что ты хотя бы оставалась в тени. Теперь ты в центре внимания. И не как моя дочь, а как соперница Банов. Ты понимаешь, что это значит?
- Это значит, я хороший гонщик, - выпалила она, прежде чем могла сдержаться.
Он наконец повернул голову. Его взгляд был не гневным, а усталым. И от этого - в тысячу раз хуже.
- Ты - пешка. Джихён. Не гонщик, не личность. Пешка на большой доске. И твой прыжок через несколько клеток привлёк внимание короля на другой стороне. Теперь эту пешку могут срубить, чтобы преподать урок мне. Или её придётся пожертвовать, чтобы сохранить равновесие.
- Он вызвал меня. Это его вызов.
- И ты приняла. Без моего согласия. - Он отхлебнул коньяку. - Теперь у нас два пути. Первый: ты не появляешься. Мы распускаем слух, что ты больна, уезжаешь. Ты отправляешься на нашу виллу на Чеджудо... на неопределённое время.
- Нет! - вырвалось у неё.
- Второй путь, - отец продолжил, как будто не слышал, - ты выходишь на старт. И проигрываешь. Публично, но не позорно. С достоинством. Чтобы все увидели, дочь Хана уважает силу и умеет проигрывать. Это погасит конфликт.
Она сидела, окаменев. Проиграть. По приказу. Сымитировать поражение. Это было хуже, чем запрет. Это было убийство последнего, что в ней оставалось живого.
- А если я выиграю? - спросила она голосом, в котором дрожали сдерживаемые слёзы ярости.
- Тогда ты продемонстрируешь всему Сеулу, что Баны слабы. Что их наследник не может справиться с девочкой. - Отец поставил бокал. - И тогда Бан Гидон объявит нам войну. Не на трассах, Джихён. Настоящую войну. С поджогами наших клубов, с рейдами на наши склады, с трупами на улицах. Ты готова взять на себя ответственность за эти жизни? За кровь, которая прольётся из-за твоего... самолюбия?
Он поймал её чувством вины. Он знал её слабое место, она не была как он. Внутри неё ещё жила совесть.
Слёзы жгли глаза, но она не позволила им упасть.
- Так что вы мне приказываете? Сбежать или сдаться?
- Я приказываю тебе думать как член этой семьи. А не как своевольный ребёнок. - Он поднялся. Разговор был окончен. - У тебя есть время до завтрашнего утра. Прими решение. Но помни, каким бы оно ни было, последствия лягут не только на тебя.
Она вышла из кабинета, чувствуя, как стены смыкаются вокруг. Её свобода, её бунт, всё это оказалось детской иллюзией. Она никогда не вырывалась из клетки. Она просто бегала внутри неё, а теперь отец показал ей прутья.
В своей комнате она сорвала с себя водолазку и швырнула в угол. Ударила кулаком по подушке. Беззвучно закричала в тишину. Она была в ловушке. Проиграть - значит убить себя. Выиграть - значит развязать войну. Сбежать - значит признать поражение навсегда.
Она подошла к окну, прижалась лбом к холодному стеклу. Далеко внизу ползли огни машин. Кто-то ехал домой. Кто-то на свидание. Кто-то просто жил. У неё не было этой роскоши - просто жить.
Бан Чан.
Информация пришла глубокой ночью. Файл на электронную почту с зашифрованного сервера. Чан пил кофе в почти пустом ночном баре недалеко от своего пентхауса. На экране планшета оживала Хан Джихён, не та, что дерзко спорила с ним, а другая.
Любимая книга в детстве - «Маленький принц». Иронично.
Болела за "Сеул" на футбольных матчах, пока отец не запретил, сочтя это плейбойским.
В 16 лет пыталась сбежать в Пусан с подругой. Нашли через 12 часов. Подругу и её семью попросили уехать из страны.
Тайно посещает благотворительную столовую в Йонсане, помогает раздавать еду. Никто из семьи не знает.
Единственный человек, которому доверяет, бывший хакер Ким Тхэсик, её механик.
Страх - замкнутые пространства и разочаровать отца.
Чан пролистывал данные, и что-то каменело внутри него. Он узнавал в этом себя. Ту самую попытку сбежать в Америку учиться, которую отец подавил одним звонком. Тот же леденящий страх не оправдать ожиданий, который гнал его вперёд, как плеть.
Он откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Это меняло всё. Драться с марионеткой - одно. Драться с живым, раненым, отчаянным человеком, который так похож на тебя... Это было опасно. Это задевало за живое.
Его телефон завибрировал. Младший брат отца, дядя Бан, человек с амбициями и без принципов.
- Чан, мой мальчик, слышал, готовишься к спектаклю! - голос был масляным, фальшиво-доброжелательным. - Хочу дать совет, как родственник. Не просто выиграй. Уничтожь. Сделай так, чтобы эта девчонка больше никогда не села за руль. Чтобы её дух был сломлен. Это впечатлит твоего отца больше, чем просто победа. И... если вдруг что-то пойдёт не так, помни, у тебя всегда есть альтернатива в семье. Я верю в тебя.
Намёк был прозрачен. Дядя давно хотел сместить Чана с позиции наследника в пользу своего сына.
Кристофер бросил телефон на стол. Его окружали. Отец, который видел в нём инструмент. Дядя, который видел в нём препятствие. Теперь ещё и она - Джихён, в которой он с ужасом узнавал собственное отражение.
Он вышел из бара на пустую улицу. Ночь была беззвёздной, затянутой смогом. Давление сжимало виски. Все ждали от него одного - жестокости, расчёта, хладнокровной победы. Но внутри, среди этого хаоса ожиданий, родилось новое, чужеродное чувство. Не желание её сломать. Желание... увидеть, как далеко она сможет зайти. Увидеть, сможет ли она сделать то, что никогда не удавалось ему: по-настоящему вырваться. Или сломаться, как сломался он.
Это было предательством. По отношению к семье, к отцу, к самому себе. Но он не мог заглушить этот голос.
Он вернулся в гараж, к своему Porsche. Машина молчала. Белая, холодная, идеальная.
- Что мне делать? - прошептал он в тишину, зная, что ответа не будет.
Только эхо его собственного голоса, отражённое от бетонных стен, вернулось к нему: слабым, неуверенным, человеческим. Именно этого он и боялся больше всего - вновь почувствовать себя человеком в мире, где выживали только ублюдки.