Корица на ранах

«Новая жизнь»

Месяц после случившегося Софи существовала, не жила.

Она вставала в восемь. Завтракала — Злата приносила, Софи ела через силу. Читала книги, смотрела фильмы на ноутбуке — без звука, потому что любой шум резал нервы. Бегала по коридорам, потому что если не бегать, начинала думать. А думать было нельзя.

Амир приходил каждый день.

Он не прикасался к ней. Не подходил близко. Садился на свой стул в двух метрах и говорил.

О кофе. О фильмах. О погоде. О делах — иногда, отрывисто, будто проверял, слушает ли она. Она не слушала. Но не уходила. Потому что если бы она ушла, пришлось бы объяснять почему, а объяснять было нечего. Или всё сразу. А говорить «всё сразу» с человеком, который это «всё» сделал, она не могла.

В первую неделю после возвращения из деканата она не разговаривала с ним вообще. Он что-то говорил — она молчала. Смотрела в стену или в окно.

На восьмой день он принёс цветы.

Розы. Красные. Длинные, в целлофане.

— Это идиотизм, — сказала Софи, глядя на букет. — Ты меня изнасиловал и принёс розы. Ты серьёзно?

— Я не знаю, как ещё… — он замолчал.

— Загладить вину? Не получится. Розы не заглаживают. Слова не заглаживают. Хоть миллион рублей принеси — не загладит.

— Что тогда?

— Ничего, — ответила Софи. — Ничего не загладит. Живи с этим.

Он оставил розы на столе. Софи не выбросила их. Поставила в кружку с водой. Розы прожили четыре дня, потом завяли. Она выбросила их без сожаления.

На вторую неделю она заговорила первой.

— Амир.

Он поднял голову. Сидел на стуле, читал что-то в телефоне.

— Я хочу попросить тебя об одном одолжении.

— О чём угодно.

— Не говори мне, что любишь меня. Не говори «прости». Не говори, что я особенная. Просто… будь рядом. Молча. Если тебе нужно быть здесь — будь. Но без этих твоих попыток что-то исправить. Ты ничего не исправишь. Просто сиди. Это всё, что я могу вынести.

Он кивнул.

С этого дня он приходил и сидел молча. Иногда — час. Иногда — два. Однажды заснул на стуле, уронив голову на грудь. Софи не стала его будить. Смотрела на него спящего — беззащитного, почти красивого — и чувствовала, как внутри шевелится что-то тёмное. Не ненависть. Жалость? Нет. Жалость к нему была бы предательством себя.

Но что-то было.

Она боялась этого «что-то» больше, чем его рук.

На третью неделю Злата предложила Софи помогать по хозяйству.

— Я с ума сойду одна, — призналась Злата. — Уборка, готовка — всё это отвлекает от мыслей. Тебе бы тоже не помешало.

Софи согласилась.

Она мыла полы, вытирала пыль, раскладывала продукты по холодильнику. Рутинная работа успокаивала. Когда руки заняты, голова молчит.

Однажды она мыла посуду на кухне, когда вошёл Амир. Остановился в дверях.

— Злата сказала, ты помогаешь.

— Да, — Софи не обернулась.

— Ты не обязана.

— Я знаю. Я хочу.

— Хочешь работать на меня?

— Хочу не сходить с ума от безделья, — она поставила тарелку на сушилку. — Тебе какая разница?

— Никакой, — он сел за кухонный стол. — Делай, что хочешь.

— Спасибо за разрешение, хозяин.

Он не обиделся. Месяц назад он бы встал и ушёл — или нагрубил в ответ. Теперь он просто сидел и смотрел, как она моет посуду.

Софи поймала себя на мысли, что ей не страшно. Не противно. Она привыкла к его присутствию.

И это было страшно.

На четвёртую неделю Софи заболела.

Температура подскочила под сорок, ломило кости, горло болело так, что нельзя было глотать. Злата позвонила Амиру, тот примчался через десять минут — с врачом.

Врач — пожилой мужчина с бородкой — осмотрел Софи, измерил давление, посмотрел горло. Сказал: ангина, нужны антибиотики.

Амир стоял в углу, скрестив руки на груди. Смотрел на Софи так, будто она умирала.

— Она поправится? — спросил он у врача.

— Если будет пить лекарства — да, — врач выписал рецепт. — Нужен покой, тепло и много жидкости.

Амир отдал рецепт Руслану. Тот уехал в круглосуточную аптеку и вернулся через полчаса с двумя пакетами лекарств.

Софи лежала на диване, укрытая пледом, и смотрела, как Амир ставит на стол коробки и пузырьки. Его руки дрожали.

— Ты боишься, что я умру? — спросила она.

— Да, — ответил он, не оборачиваясь.

— Ты боишься потерять свою игрушку?

Он повернулся. В глазах — не злоба. Боль. Настоящая.

— Ты не игрушка, Софи. Ты давно не игрушка.

Она хотела ответить колкостью, но горло сжал спазм. Она закашлялась — долго, мучительно, до слёз.

Амир подошёл, сел на край дивана. Протянул руку — убрал волосы с её лица. Она не отшатнулась. Не было сил.

— Не трогай меня, — прошептала она.

— Я не трогаю. Я просто… — он убрал руку. — Я просто боюсь.

— Бойся, — сказала Софи и закрыла глаза.

Она уснула под его взглядом.

Проснулась от того, что кто-то гладит её по голове. Нежно. Медленно. Софи открыла глаза — было темно, горел ночник. Амир сидел на полу, у дивана, положив голову на край. Его рука лежала на её волосах.

Она не убрала её.

Не смогла.

Она выздоровела через пять дней.

В первый день, когда температура спала и она смогла сесть, Амир принёс ей суп. Сварил сам — сказала Злата, когда вышла из комнаты.

Софи ела молча. Суп был пересолен. Но горячий. И она съела его до дна.

— Спасибо, — сказала она.

Амир кивнул. Не улыбнулся.

— Я не прощаю тебя, — добавила Софи. — Я никогда тебя не прощу.

— Я знаю.

— Но я больше не хочу, чтобы ты сидел молча. Если хочешь говорить — говори.

Он посмотрел на неё. Долго. Будто не верил.

— Спасибо, — сказал он.

И это было странно. Спасибо от похитителя — жертве. Спасибо за разрешение говорить.

Мир перевернулся.

Софи не знала, как жить в этом перевёрнутом мире. Но она решила, что будет пробовать.