Корица на ранах

«Выбор»

Всё рухнуло через два месяца после того, как Софи заболела.

К тому времени она почти привыкла к новой жизни. Вставала, завтракала с Златой, работала по дому, читала, смотрела фильмы. Амир приходил вечером. Они разговаривали. Обо всём и ни о чём. Однажды она даже рассказала ему о Бродском — читала стихи, объясняла, почему это гениально. Он слушал. Не перебивал.

Она не простила его. Никогда.

Но она перестала ненавидеть его каждую секунду. Теперь ненависть приходила приступами — когда она вдруг видела свои синяки (последние, жёлтые, уже почти исчезли) или когда ловила его взгляд на своих бёдрах. Тогда внутри всё переворачивалось, и она уходила в ванную, закрывалась и сидела на полу, пока не отпустит.

Но приступы становились реже.

Она не знала, хорошо это или плохо. Знала только, что выживает. А выживание — не всегда красиво.

В тот вечер Амир пришёл раньше обычного.

Без кофе. Без книги. Лицо — напряжённое, серое.

— У нас проблема, — сказал он вместо приветствия. — Люди, с которыми я делю город. Они узнали о тебе.

Софи отложила книгу.

— И что им нужно?

— Не им. Одному. Он хочет тебя. Как залог. Чтобы я отдал ему часть бизнеса.

— Ты отдашь?

— Нет.

— Тогда что?

Амир сел на стул — свой стул, на котором просидел сотни часов. Потер лицо ладонями.

— Они нападут. Попытаются выкрасть тебя. Я не могу этого допустить.

— Увези меня куда-нибудь, — сказала Софи.

— Не получится. Они везде. Этот город — их город так же, как мой.

— Тогда что ты предлагаешь?

Амир посмотрел на неё. В его глазах было что-то, чего она не видела раньше. Страх.

— Я предлагаю тебе уехать. Настоящее. В другой город. С новыми документами. Ты будешь свободна.

Софи не поверила своим ушам.

— Ты… отпускаешь меня?

— Я не хочу, чтобы ты пострадала, — сказал он тихо. — Из-за меня. Это моя война. Ты не должна в ней погибнуть.

Она смотрела на него. На человека, который похитил её. Запер. Изнасиловал. И теперь предлагал свободу, потому что боялся за неё.

— Ты рехнулся, — сказала Софи.

— Возможно.

— Ты держал меня здесь почти три месяца. А теперь просто отпускаешь?

— Я не «просто отпускаю», — он встал. — Я прошу тебя уехать, чтобы ты была в безопасности. Если ты останешься — они найдут тебя. Они будут пытать тебя, чтобы добраться до меня. Ты не заслужила этого.

— А заслужила я то, что ты сделал?

Он молчал.

— Амир, — Софи подошла к нему. Близко. Впервые за два месяца. — Ты предлагаешь мне свободу. Я мечтала об этом каждую ночь. А теперь… я не знаю, хочу ли я уезжать.

— Что? — он смотрел на неё, как на сумасшедшую.

— Я не знаю, — повторила она. — Часть меня хочет бежать отсюда и никогда не вспоминать это место. А другая часть… другая часть не представляет, как я буду жить без тебя.

— Это потому, что я сломал тебя, — сказал Амир с горечью. — Это называется «стокгольмский синдром». Ты должна ненавидеть меня.

— Я ненавижу тебя, — сказала Софи. — Но я не могу представить свою жизнь без твоего кофе по утрам. Без твоих глупых попыток шутить. Без того, как ты читаешь Бродского с ужасным произношением.

— Софи, это неправильно.

— Всё неправильно, — она подняла на него глаза. — С первого дня всё неправильно. Ты похитил меня, изнасиловал, запер. Я должна желать твоей смерти. Но вместо этого я…

Она замолчала.

— Вместо этого ты? — спросил он.

— Вместо этого я хочу, чтобы ты жил, — сказала она. — Чёрт возьми, я хочу, чтобы ты жил, Амир. И я не знаю, что с этим делать.

Он смотрел на неё. По щеке скатилась слеза. Он не вытирал.

— Я не заслуживаю этого, — прошептал он.

— Я знаю.

— Я чудовище.

— Я знаю.

— Но я не хочу, чтобы ты уезжала, — сказал он. — Если ты уедешь, я умру.

Софи стояла перед ним. Смотрела в его заплаканное лицо. Чувствовала, как внутри что-то ломается — в последний раз. Не её. То, что осталось между ними.

— Тогда не отпускай меня, — сказала она. — Защити. Как умеешь.

— Я могу убить их всех, — сказал Амир без хвастовства. Просто факт. — Если нужно — да.

— Не всех, — Софи покачала головой. — Достаточно, чтобы они отстали.

Он взял её лицо в ладони. Осторожно. Как стеклянную.

— Я больше никогда не причиню тебе боль, — сказал он. — Клянусь.

— Ты уже причинил. Хватит на всю жизнь.

— Значит, я буду заботиться о тебе всю жизнь.

Софи не ответила.

Она не знала, будет ли с ним. Не знала, сможет ли жить в этом мире — его мире, где убивают, похищают и насилуют. Не знала, сможет ли когда-нибудь посмотреть в зеркало и не увидеть ту девушку, которой была до той ночи.

Но сейчас, глядя в его глаза — виноватые, уставшие, напуганные, — она поняла одно.

Она не убежит.

Потому что убегать уже некуда.

Через три дня люди, охотящиеся за Софи, напали на машину, в которой она ехала в аптеку. Руслан отбился, но был ранен. Софи не пострадала — Амир успел вытащить её за секунду до того, как джип перевернулся.

Он убил двоих нападавших. Третьего — оставил в живых, чтобы тот передал послание: «Она моя. Троньте — умрёте».

В ту ночь Софи впервые сама подошла к Амиру. Обняла его. Сама.

Он замер. Потом обнял в ответ — осторожно, боясь сделать больно.

— Это не значит, что я простила, — сказала она в его грудь.

— Я знаю.

— Это значит, что я выбираю остаться. Пока. Посмотрим, что будет дальше.

— Посмотрим, — повторил он.

За окном занимался рассвет. Грязный, серый, городской рассвет.

Софи смотрела на него и думала о том, какой была год назад. Студентка, филолог, Бродский. Другая жизнь.

Эта жизнь была похожа на ад. Но в этом аду был человек, который ради неё убивал. И которого она, вопреки всему, не могла возненавидеть до конца.

Это была не любовь. Возможно, никогда не будет.

Но это был выбор.

И она его сделала.