Корица на ранах

«Срыв»

Это случилось на десятую ночь.

Софи перестала считать дни после седьмой — когда поняла, что цифры не имеют значения. Она всё равно здесь. Он всё равно приходит каждый вечер. С кофе. С разговорами. С книгами, которые, как он заметил, ей нравятся.

Она расслабилась.

Вот в чём правда. Самая страшная. Самая постыдная.

Она расслабилась.

Амир приносил ей кофе с корицей, и она пила. Он рассказывал о своей матери — она умерла от рака, когда ему было двенадцать, и он сидел у её кровати три дня, держал за руку, смотрел, как она угасает. И Софи слушала. И ей было жаль того мальчика. Того, который остался один с пьющим отцом и пустым холодильником.

Он давал ей смотреть фильмы, и она выбрала «Убить Билла» — специально, чтобы позлить его. А он сел рядом и смотрел вместе с ней. Комментировал. Смеялся над шутками, которые она не ожидала от него услышать.

Он принёс ей новые кроссовки — белые, «Найк», её размера. Сказал: «Будешь бегать по коридорам, а то закиснешь». И она бегала. Каждое утро. Мимо охранников, которые уже не смотрели на неё как на чужую. Мимо Златы, которая кивала и желала доброго утра.

Она расслабилась.

И в этом было его главное оружие.

Вечер десятого дня начался как обычно.

Амир пришёл в девять. С кофе. С маленьким пирожным в коробке — эклер, который Злата купила в городе. Софи сидела на диване, с ногами, на коленях — ноутбук.

— Что смотришь? — спросил он, ставя кофе на стол.

— «Достучаться до небес», — ответила она. — Там парень умирает. Хороший фильм.

— Грустный?

— Добрый, — она закрыла ноутбук. — Ты не похож на человека, который смотрит доброе кино.

— А на что я похож?

— На того, кто смотрит новости о криминале и боевики про войну.

— Иногда смотрю мультики, — сказал Амир. — «Шрек». Люблю Осла.

Софи засмеялась — искренне, не контролируя себя. Амир улыбнулся в ответ.

— Ты редко смеёшься, — заметил он.

— Ты редко шутишь.

— Я не шучу. Я люблю Осла. Эдди Мёрфи — гений.

Она взяла кофе, отпила. Корица. Тепло. Горячая кружка в руках. За окном — темнота, дождь стучит по железу крыши. В комнате — уютно. Почти по-домашнему.

Они говорили о фильмах. Потом о музыке. Амир сказал, что в юности слушал «Короля и Шута», и Софи не поверила, пока он не пропел несколько строчек из «Лесника». Фальшиво, но с чувством.

— Ты умеешь удивлять, — сказала она.

— Я много чего умею, — ответил он.

И замолчал.

Софи почувствовала это раньше, чем увидела. Смена воздуха. Напряжение, которое повисло между ними, как паутина. Он смотрел на неё — не как на человека, с которым только что обсуждал песни. По-другому.

— Мне пора, — сказала Софи, отставляя кофе.

— Куда? — спросил он тихо.

— Спать.

— Рано.

— Я устала.

Она встала с дивана, но он тоже встал — быстрее. Оказался между ней и дверью.

— Амир, — Софи сделала шаг назад. — Не надо.

— Что — не надо? — он смотрел на неё. В глазах — не злоба. Другое. То, что она видела раньше у парней в клубах, когда они подходили слишком близко и не слушали «нет». Только сейчас это было страшнее. Потому что этот не отстанет после первого отказа.

— Не подходи ко мне, — голос дрогнул. Она ненавидела эту дрожь. — Пожалуйста.

— Я не сделаю тебе больно, — сказал Амир, делая шаг.

— Ты уже делаешь.

Он приблизился. Софи упёрлась спиной в стену. Холодная штукатурка через тонкую футболку. Он положил руку рядом с её головой — не касаясь, но перекрывая путь.

— Ты боишься меня? — спросил он.

— Да.

— А вчера не боялась.

— Вчера я думала, что ты человек.

— Я человек, — он наклонился ближе. Софи чувствовала его дыхание на своей щеке. Тёплое. С кофе и корицей. — Я просто хочу тебя.

— А я не хочу тебя.

— Совсем? — он усмехнулся. — Ни капельки?

— Нет.

Он смотрел на неё. Секунду. Две. Софи молилась всем богам, которых не знала, чтобы он отошёл.

Он не отошёл.

— Ты врёшь, — сказал он. — Я видел, как ты смотришь на меня. Когда думаешь, что я не вижу.

— Я смотрю на тебя с ненавистью, — ответила Софи. — Это не одно и то же.

— Иногда это одно и то же.

Он взял её за подбородок — как тогда, в первую ночь. Грубо. Пальцы сдавили челюсть, заставляя поднять лицо. Его губы оказались в сантиметре от её.

— Скажи «нет», — потребовал он.

— Нет.

— Ещё раз.

— Нет. Амир, прекрати. Пожалуйста.

Он поцеловал её.

Не так, как в фильмах. Не нежно. Не страстно. Жестоко. С напором, который не оставлял выбора. Софи попыталась оттолкнуть его — упёрлась ладонями ему в грудь, но он был как стена. Даже не качнулся.

Он вжал её в стену своим телом, одной рукой держа за подбородок, другой — скользнув под футболку, по животу, выше. Софи закричала — в его рот, глухо, без звука.

— Тише, — прошептал он, отрываясь от её губ. — Тише, Софи.

— Отпусти, — она всхлипнула. — Отпусти, пожалуйста, я прошу тебя, я…

Он не отпустил.

Всё, что было дальше, Софи запомнила кусками. Рваными. Как киноплёнку, которую резанули ножницами.

Он тащил её к дивану. Она пинала его, била кулаками по груди, по лицу — попала раз, другой. Он не реагировал.

Он срывал с неё джинсы. Она слышала, как трещит ткань — не джинсы, новые, прочные, но он разорвал их как бумагу.

Он входил в неё грубо, без подготовки, без смазки — только сухая боль, разрывающая тело на части. Софи закричала — уже не прося, не умоляя. Просто от боли. От унижения. От того, что её тело, которое она считала своим, больше ей не принадлежало.

Он двигался сверху, тяжело дыша, и что-то шептал — она не слышала. В ушах стучала кровь. В глазах темнело. Потолок — мигающая лампа — расплывался, как в тумане.

Смотри, — приказала она себе. — Смотри на него. Запоминай. Это лицо. Эти руки, которые держат тебя за бёдра. Эти глаза — пустые, как у рыбы.
Запомни, чтобы никогда не простить.

Он кончил. Всхлипнул — странный звук, не похожий на него. И замер.

Софи лежала неподвижно. Смотрела в потолок. Слёзы текли по вискам в волосы — горячие, солёные.

Комната вернулась. Мигающая лампа. Стол с остывшим кофе. Ноутбук на полу. И он — тяжелый, мокрый от пота — всё ещё на ней, всё ещё внутри.

— Софи, — прошептал он.

Она не ответила.

— Софи, посмотри на меня.

Она повернула голову. Посмотрела в его глаза. Сейчас в них не было пустоты. В них был ужас.

Он испугался.

— Что ты наделал, — сказала она. Не спросила. Утвердила. — Ты испугался самого себя.

Он отодвинулся, сел на край дивана, закрыл лицо руками. Плечи дрожали.

Софи с трудом села. Джинсы порваны, футболка задрана до шеи. Ноги — в синяках. Между бёдер — кровь, липкая и тёплая.

Она натянула футболку, прикрылась краем пледа.

— Амир, — сказала она. Голос был чужой. Далекий. Как будто говорил не она, а кто-то другой, кто жил в её теле до этого вечера. — Посмотри на меня.

Он поднял голову. Глаза красные. Щёки мокрые.

— Ты заплакал, — удивилась Софи. — Ты, который не плакал на похоронах отца. Ты плачешь сейчас.

— Я… — он не договорил.

— Ты изнасиловал меня, — сказала она спокойно. Просто перечисляя факт. Как на лекции: «Изнасилование — это проникновение без согласия». Вот оно. Произошло. — Ты хотел быть главным. Ты главный. Поздравляю.

— Софи, я не хотел…

— Не хотел? — она усмехнулась. Сквозь слёзы. Сквозь боль. — А что ты делал последние полчаса? Случайно упал на меня членом вперёд?

Он молчал. Смотрел на свои руки. На них была её кровь.

— Я не знаю, что на меня нашло, — прошептал он. — Ты… ты была такая близкая. Ты смеялась. Ты пила мой кофе. Я подумал…

— Ты ничего не подумал, — оборвала Софи. — Ты хотел. Ты взял. Это всё, что ты умеешь.

Она встала. Ноги дрожали. Боль внизу живота была такой острой, что она чуть не упала. Удержалась за стену.

— Уйди, — сказала она. — Уйди сейчас. Или я убью тебя во сне. Я найду нож или вилку, или разобью кружку и перережу тебе горло. Уйди, пока я не превратила эти слова в обещание.

Он поднялся. Штаны расстёгнуты, майка в пятнах. Он выглядел жалко. Убийца, который только что раздавил её, выглядел жалко.

— Софи, я…

— Дверь с той стороны, — указала она. — Быстро.

Он вышел. Шатаясь, как пьяный. Дверь за ним закрылась — и Софи, шатаясь, подошла, повернула ключ. В первый раз за десять ночей.

Она сползла по двери на пол, обхватила колени руками и разрыдалась.

Не красиво. Не кинематографично. С воплями, с соплями, с рвотными позывами — так, как плачут, когда в тебе только что умерла часть тебя. Та, которая верила, что она неуязвима. Та, которая говорила: «Я выберусь, я сильная, я справлюсь».

Она не справилась.

Ничего не справилась.

Она просидела на полу до утра.

Злата пришла в восемь, как обычно — с завтраком. Увидела дверь, запертую изнутри. Постучала.

— Софи? Открой.

— Уйди, — голос сел. Хриплый, как у старой женщины.

— Амир сказал принести…

— Мне плевать, что сказал Амир. Уйди или я выброшусь из окна. Там решётка, но я попробую.

Тишина. Потом шаги Златы удаляются.

Через час — снова шаги. Тяжёлые. Мужские.

— Софи, — голос Амира. — Открой.

Она молчала.

— Пожалуйста.

— Скажи код от входной двери, — ответила она. — Скажи код, и я открою.

— Я не могу.

— Тогда иди в жопу.

Он помолчал. Потом — тихо, так, что она едва расслышала:

— Прости.

Софи засмеялась. Истерично. Долго. Пока не закашлялась.

— Ты прости, что убил того парня? — крикнула она. — Ты прости, что похитил меня? Ты прости, что изнасиловал? Ты собираешься копить эти «прости» до конца жизни? Их не хватит. Ты понимаешь? Даже если ты будешь говорить это каждый день до самой смерти — их не хватит.

За дверью тишина.

Потом — звук. Короткий. Глухой.

Софи не поняла сразу. А потом поняла.

Он ударился головой о стену.

Один раз. Другой. Третий.

— Амир, — позвала она.

Удары прекратились.

— Амир, ты там?

— Я здесь, — глухо. — Я всегда здесь.

— Убирайся в свою комнату. Бейся головой там. Я не хочу слышать, как ты себя ненавидишь. Ты не заслуживаешь права ненавидеть себя. Ты заслуживаешь смотреть на то, что сделал, и жить с этим. Каждый день. Каждую ночь. Как я теперь буду жить с этим.

Долгая пауза.

— Я куплю тебе новую одежду, — сказал он. — Джинсы. Такие же, как были.

— Ты ничего не можешь купить, — ответила Софи. — Ничего. Ты сломал то, что не продаётся. А теперь — уйди. Пожалуйста. Просто уйди.

Он ушёл.

Софи осталась одна. Сидела на полу, прислонившись спиной к двери. Смотрела на свои руки — на них больше не было крови. Она смыла её ночью. В ванной. Горячей водой. Пока тело не перестало дрожать.

Но дрожь не прошла.

И, она знала, не пройдёт никогда