41 глава
Прошли годы. Я любил многих женщин... Но единственная, которую я запомнил на всю жизнь — та, которая никогда об этом не спрашивала.
***
На следующий, третий день все повторилось. Утро началось рано, еще до того, как солнце поднялось высоко и разогрело двор. Джамиля проснулась с чувством, будто на нее навалился мир: кровь в висках, тяжесть в плечах, список дел, который казался бесконечным. Она быстро встала, не разрешая себе минутной слабости, потому что пообещала матери — клятву, которую берегла, как священную вещь. Клятва была простой и жесткой: не причинять никому зла своим присутствием, не быть причиной распрей в чужих домах, держать честь семьи на виду.
Она оделась быстро: простая блузка, юбка, платок аккуратно завязан на голове.Она позавтракала впопыхах, и выпила чашку крепкого чая.
Комнаты уже наполнялись женщинами — кто‑то накрывал столы, кто‑то готовил, кто‑то носил еду. Суета шевелилась, как живой организм: разговоры, распоряжения, шепот и смех.
— Джамиля, держи! — схватила ее за локоть одна из женщин, не отрывая взгляда от общей суеты.
— Подносы нужны, быстро, беги в ту комнату, там еще целая стопка.
— Сколько штук? — спросила она, не отрываясь от места.
— Десять хватит, — ответила одна.
— Нет, двенадцать говорят! — вставила другая.
Она кивнула, вздохнула и пошла в ту самую комнату. Дверь была узкая, само помещение небольшое, с запахом пыли, смешанным с ароматом остывшего пряного чая, стоявшего на столике. Пол слегка скрипел, на шкафах аккуратные стопки посуды, все словно ждало ее рук.
В шкафу подносы лежали ровными рядами: металлические, с мелкими вмятинами от многолетнего использования. Джамиля аккуратно вытянула стопку — она была выше пояса и сразу стала частью ее движений.Она схватила их одну за другой, подтянула к себе и повернулась к выходу, мысленно рассчитывая маршрут: от этой двери через коридор, мимо стола, к столовой.
В тот самый миг, когда она сделала шаг, верхний поднос скользнул. В её ладонях все перевернулось как в замедленном кадре: металлический звон, удар по полу, рикошеты и привычный крик. Пару подносов разлетелись и упали, звук звучал слишком громко для маленькой комнаты.
Она нагнулась, чтобы поднять упавшие, пальцы дрожали. За ее спиной появилась тень. Сначала это была только тень, длинная и знакомая, по форме плеч, по шагу. Она почувствовала это присутствие, не поворачиваясь сразу: девушка внутренне застыла, дыхание участилось, сердце будто стукнулось о ребра. Прошло много лет, прежде чем она снова увидела его, и теперь он стоял в двух шагах.
Когда она подняла глаза, он уже стоял лицом к ней. Ислам. Он выглядел иначе, взрослее: линии у глаз, тонкая усталость в лице, но черты были те же. Он чуть наклонил голову, словно пытаясь рассмотреть перемены в ее лице, и сказал ровным, спокойным голосом:
— Ты что тут делаешь?
Голос был спокойный, ровный, без драматизма. Джамиля замерла, и не сразу ответила. Слеза невольно покатилась по щеке, не от боли, а от того, что прошлое вдруг вернулось в форму человека. Их взгляды столкнулись в одной точке, преодолев наконец ту бездонную пропасть, что веками разделяла их. Его карие, цвета горького шоколада, и её небесно-голубые глаза — два осколка разных вселенных — нашли друг друга сквозь толщу времени и боли. Они смотрели друг на друга с расстояния в одно дыхание, но их по-прежнему разделяла целая жизнь, прожитая врозь.
— Ты чего ревешь?
— Дай мне пройти, — ответила она тихо, пытаясь отвести взгляд. — Я сейчас занята.
Ислам походил немного, оглянулся на дверь, потом снова посмотрел на нее, чтобы она не ушла, не дав объяснений. Он сделал шаг ближе, поставил ногу поперек ее пути, не грубо, не чтобы схватить ее, а так, чтобы ей было неудобно уйти бесследно. Комната стала еще теснее; между ними почти не осталось воздуха.
— Джамиля, — сказал он спокойно.
— Ты хоть раз подумала обо мне? Он был высоким, широкоплечим, с рельефными мышцами, проступающими сквозь тонкую ткань рубашки. Она же, маленькая и хрупкая, казалась рядом с ним беззащитным птенцом.
Ее пальцы сжались сильнее, подносы будто прилично тянули вниз, но не физическая тяжесть была проблемой; все внутри нее шевелилось от старых ран. Она попыталась протиснуться, но его нога заняла удобное положение, и ей пришлось остановиться.
Она почувствовала, как в груди все взбунтовалось: страх, гнев, позор, обида. Агрессия била из нее сама собой: не просит — требует защиты. Она отрезала коротко, без рассеянных слов:
— Мне не до разговоров. Меня ждут. Отошел, пожалуйста.
— Сколько раз мне ещё отходить от тебя? — прорычал он. Думаешь, у меня сердце из камня сделано? Ты обращаешься со мной как с пустым местом, как будто я не живой человек!
Джамиля напряглась. Внутри всё дрогнуло. Пальцы сжались в кулаки, дыхание стало прерывистым.
— Что ты хочешь от меня? — выдавила она, голос дрожал. — Что?!
— Объяснись! Скажи мне в лицо, почему ты так со мной поступила! — Он требовал ответа, глядя на нее в упор, хотя знал: она растеряна, испугана и сейчас готова провалиться сквозь землю.
Она не готова была отвечать. Страх и растерянность мешали понять, что сказать. Но он не молчал, он давил, требовал объяснения.
— Я не обязана тебе ничего объяснять! — сорвалась она на крик, и это был ее первый резкий звук за весь разговор. — Уйди с дороги, сейчас кто‑нибудь зайдет, мне будет стыдно перед всеми! Я обещала маме...
— Опять ты за свое! Сколько еще ты будешь кормить мать ложными надеждами? У тебя есть язык, чтобы сказать «нет»? Что я ей сделал такого, что она так против меня? Что?
Её мысли рванулись внутрь, она услышала в себе повтор «мама, мама» и не понимала, почему это слово так часто закрывает ей рот.
Она попыталась собраться: — Прошу тебя, пойми, я... — начала она, но запнулась.
Он не дал ей довести мысль: — Как тебя понять, Джамиля? Я бегал за тобой многие годы, хотел чтобы ты полюбила меня, а ты всегда: «мама, мама, мама», «мама скажет», «мама осудит», «мама убьёт»!
— Что я могла сделать? — вскрикнула она в ответ. — Что бы ты сделал на моем месте, если бы твоя мать была против меня?
— Я бы женился на той, кого люблю, — ответил он твердо. — Не стал бы слушать людей. Мне не важно, мать она мне или тётя!
Джамиля молчала. Она стояла, прижавшись спиной к стене, и дрожала. В голове мелькали мысли: «А что, если он в гневе что-то сделает со мной? А что, если я никогда не выберусь отсюда?»
— Ты эгоистка! — выпалил он. — Вы, девушки, все одинаковые: вы любите тех, кто вас не любит, и губите тех, кто любит вас. Вы используете таких, как я.
— Это не так! — вскрикнула она. — Это не правда! Пожалуйста... поверь.
Он не поверил, решил давить дальше: — Именно так, — сказал он жестко. — Ты сама показала мне это своим уходом. Но... — он на мгновение отвел взгляд, будто собираясь с мыслями, — делай что хочешь, но я женюсь на тебе, даю слово! Если не получится — ты услышишь, что я мертв, но не услышишь,о том, что я отступил!
— Уф-ф-ф. Перестань нести чепуху! — вскипела она. — Перестань, пожалуйста ради Аллаха! Это не делает тебя тем человеком, которого я любила. Ты женат. У тебя есть ребенок. Пожалуйста, не гонись за мной. Тебе чего мало того, что у тебя уже есть?
На лице Ислама сначала поднялись брови, глаза расширились; он выглядел озадаченным. Челюсть немного отвисла, губы стали тонкой линией, на лбу проступили морщинки,выражение полного непонимания.
— Кто? Кто? — громко переспросил он.— Кто мой сын? Что за бред? Ты меня в чем-то обвиняешь. Это ты предала мое доверие, выйдя замуж за другого, а я все еще жду тебя!
Она ощутила слезы и вытерла их рукавом: — Не прикидывайся, будто не понимаешь, — прошипела она. — Я не буду слушать твои фантазии.
Секунда. Потом он резко сказал: — Думаю, ты перепутала меня с кем‑то. У меня есть маленький племянник. Я не женат, откуда у тебя такие ложные мысли? Ты веришь тому, что видишь, но не спрашиваешь у меня — правда это или ложь!
— Хватит. Дай мне просто уйти. Мне все равно. Кто кем является — все равно!
— Не торопись. Останься, ответь.
Она раздраженно оттолкнулась: — Отстань ты от меня! Ты сам сказал, что я эгоистка — пусть будет так. Я тебя давно забыла. Не порть мою честь своей любовью!
— Мы еще посмотрим! Ты врёшь. Твои глаза выдают тебя. Я знаю тебя, как свои пять пальцев. Знаю, от чего тебе легче и от чего больно.
— Я уйду, если ты закончил.
Он поставил ногу поперек пути еще раз, , преградив выход. Девушке стало физически плохо: легкое головокружение, подступающий жар.
— Подожди, — произнес он и, не успев остановиться, резко потянулся к ней. Его пальцы коснулись ее руки — едва, почти машинально. Но этого прикосновения было достаточно.
Джамиля дернулась, как от выстрела. Рука будто сама отскочила, поднос вырвался из захвата, один из подносов зазвенел, отдав металлическим эхом по маленькой комнате. Ее тело сжалось, взгляд сразу же устремился на его руку, затем на лицо, на ту самую привычную ровность, которую он сейчас пытался сохранить. Холод прошел по коже, а сердце начало биться так, будто оно сейчас сорвется.
Ее лицо побледнело, губы задрожали, в глазах вспыхнул страх, который сразу сменился яростью.
— Ты что себе позволяешь?! Ты с ума сошёл?? Ты принимаешь меня за простушку??? — голос её рвался, становился всё громче, превращаясь в вой обиды. — Ты ведь знаешь, что я разведена! И используешь это, зная, что это так?! Что за... — слова прерывались, в горле застревало слишком много: и обида, и стыд, и гнев одновременно.
Ислам отшатнулся на шаг, не робея, но явно смущенный.
— Я... — начал он тихо, делая вид, что действует осторожно, — я не хотел...
— Не хотел?! Не хотел касаться? Ты не имеешь права так обращаться с человеком! Ты не знаешь, что значит для меня честь! Ты не имеешь права трогать женщину, у которой на сердце клятва матери! Это не делает тебя мужчиной! Никогда в жизни не трогай меня! Понял? Ты понял?! Я... у меня нет слов... — она резко сжала кулаки, ладони побелели, — я думала, что ты другой. Ты стал для меня подлым человеком. Подлым!
Джамиля резко развернулась и выбежала из комнаты. Она догнала дверной проем, дышала так, словно пыталась выдохнуть из себя весь удар и стыд. У самого выхода она столкнулась с Линдой — та стояла, обеспокоенная, в руках у нее было полотенце.
— Джамиля, что случилось? — Линда потянула руку, пытаясь понять по выражению лица кузины, что именно произошло. Джамиля сжала губы, взяла себя в руки. Сердце колотилось, щеки горели от слез и гнева. Она выдавила улыбку, будто натянутую и хрупкую, и ответила ровно, но голос дрожал:
— Всё в порядке, Линда. Просто... мелочь.
Линда не купилась на видимую невозмутимость. Ее взгляд задержался на дрожащих руках Джамили, на том, как та сжимала платок, чтобы скрыть слезы. Она открыла рот, хотела что‑то сказать еще, но Джамиля резко отшатнулась, будто за то, чтобы не впускать еще одного свидетеля в свою боль.
— Я серьезно, Линда, — повторила Джамиля холодно.
Линда все же шагнула ближе, осторожно положила руку ей на плечо, жест, который для Джамили был допустимым: это было прикосновение женщины к женщине, между которыми не требуется формальных границ чести. Но сейчас Джамиля дернулась, отодвинула плечо.
***
Джамиля подай грязные тарелки, — голос Линды прозвучал резко. Она уже закатала рукава и стояла с губкой в руке.
Джамиля вздрогнула, словно ее выдернули из глубокого сна.
— А? Да... да, конечно, — она быстро собрала оставшуюся посуду и, подойдя к Линде, протянула ей тарелки. Их пальцы на мгновение соприкоснулись, но Джамиля тут же отдернула руку, будто обожглась.
— Эй, ты чего? — Линда прищурилась, наклонив голову. — Ты сама не своя сегодня. Что с тобой?
— Ничего, — слишком быстро ответила Джамиля, опуская глаза. — Просто устала.
— Устала она, — хмыкнула Линда, намыливая губку. — Я тебя знаю лучше, чем ты сама себя. Когда ты говоришь «просто устала», это значит, что ты хочешь сбежать на край света и спрятаться под одеяло.
Джамиля промолчала, но ее плечи напряглись. Она смотрела на свои руки — тонкие, бледные, дрожащие. Она взяла мыло и начала тереть ладони, тереть их с ожесточением, будто пыталась стереть саму кожу, стереть память, стереть все, что произошло несколько часов назад.
— Ты так руки сотрешь до костей, — заметила Линда, покосившись на нее. — Прекрати. Что случилось? Я же вижу, что ты сама не своя.
— Я... я чувствую себя грязной, Линда, — тихо, едва слышно произнесла Джамиля. — Я чувствую себя такой мерзкой... такой ничтожной... Я не знаю, как мне теперь смотреть в зеркало.
Линда нахмурилась и отложила губку.
— Послушай меня. Что бы ни произошло, ты не имеешь права так говорить о себе. Слышишь? Ты не грязная. Ты не ничтожная. Ты — человек, и ты имеешь право на ошибки.
— Ошибки? — горько усмехнулась Джамиля. — А если это была не ошибка? Если это было... наказание?
— Наказание за что? За то, что ты живешь? За то, что ты любишь? — Линда покачала головой. — Нет, Джамиля. Жизнь не так жестока, как тебе сейчас кажется.
— А если жестока? Если это конец?
— Конец — это когда человек перестает бороться, — твердо ответила Линда. — А ты пока еще здесь. Ты моешь посуду, ты дышишь, ты слышишь меня. Значит, конец еще не наступил.
Повисла тишина, прерываемая лишь журчанием воды и звоном тарелок. Джамиля снова опустила голову и продолжила тереть руки.
И вдруг резкий звук хлопнувшей двери разорвал тишину. Обе девушки вздрогнули и обернулись.
Ислам вылетел из дома. Его лицо было искажено гневом, глаза горели, а руки сжаты в кулаки. Он не глядя выхватил ключи у одного из мужчин, стоявших во дворе, и, не сказав ни слова, рванул к машине. Мужчина, пожилой, с седой бородой, растерянно посмотрел ему вслед, но быстро опомнился и побежал открывать ворота.
Машина взревела и вылетела со двора, оставляя за собой шлейф пыли.
Джамиля и Линда застыли у окна, провожая взглядом удаляющийся автомобиль. Но их руки так и не остановились: они продолжали мыть посуду.
Линда никогда не видела Ислама в таком состоянии. Он всегда был спокойным, уравновешенным, улыбчивым. А сейчас... сейчас он выглядел так, будто готов был разорвать весь мир на части.
— Что это на него нашло? — наконец произнесла Линда, не веря своим глазам. — Я никогда... никогда не видела его таким злым. Он же всегда был тихим, как ягненок. Что могло так вывести его из себя?
Джамиля молчала. Она опустила голову еще ниже, и ее пальцы дрожали все сильнее.
— Джамиля, посмотри на меня. Ты знаешь, что произошло? Это из-за тебя?
Джамиля не отвечала.
— Джамиля! — Линда схватила ее за плечо и развернула к себе. — Я обещала твоей матери, что буду за тобой присматривать. Я обещала Раисе, что с тобой все будет в порядке. Если что-то случилось, ты должна мне сказать. Я не могу помочь, если ты молчишь, как рыба!
— Я не знаю, можешь ли ты помочь, — едва слышно прошептала Джамиля, и слеза скатилась по её щеке. — Я сама не знаю, что теперь делать.
***
После долгого, изматывающего дня, девушки наконец оказались в маленькой комнате Линды.
— Ложись, — сказала она, похлопав по подушке. — Ты выглядишь так, будто не спала неделю.
— Я не хочу спать, — ответила Джамиля, садясь на край кровати и обхватывая колени руками.
— Ты всегда так говоришь, а потом засыпаешь сидя, — усмехнулась Линда. — Давай, не упрямься.
Но Джамиля не двигалась. Она смотрела в одну точку.
— Линда, — наконец произнесла она тихо, — почему ты не сказала мне, что он будет здесь?
Линда замерла с подушкой в руках. Она вздохнула и села напротив нее.
— Джамиля, ты же знаешь: он двоюродный брат моего мужа. Когда муж сказал, что он приедет, я не думала, что это будет для тебя такой проблемой. Вы же расстались уже... сколько? Полгода?
— Давно, — поправила ее Джамиля. Я думала, что все прошло. Но когда я увидела его сегодня... у меня сердце остановилось.
— Остановилось? — переспросила Линда, нахмурившись.
— Да. Я не могла дышать. Я не могла думать. Я забыла, как меня зовут. Все, что я строила восемь месяцев, рухнуло в одну секунду.
— Так почему ты сказала мне, что все в порядке? Почему ты делаешь вид, что он для тебя пустое место?
— Потому что я боюсь! — выкрикнула Джамиля, и слезы хлынули из ее глаз. — Я боюсь, что если я признаюсь себе в том, что все еще люблю его, то снова вернусь в этот ад. Я боюсь снова страдать. Я боюсь, что он снова разобьет мне сердце.
Линда молча обняла кузины, прижимая ее к себе. — Тихо, тихо, — прошептала она, гладя ее по голове. — Все будет хорошо. Я здесь.
Долгое время они сидели молча, обнявшись. Джамиля плакала, а Линда молча поддерживала ее, давая ей выплеснуть всю боль, что накопилась за долгие месяцы.
— Почему ты не сказала мне, Линда? — снова спросила Джамиля, когда слезы немного утихли. — Почему ты не предупредила меня? Я была не готова. Я забыла, что он вообще существует в этом мире.
— Прости. Я не подумала. Но знаешь... может быть, это знак?
— Какой еще знак?
— Может быть, судьба хочет, чтобы вы встретились. Может быть, не все еще потеряно.
— Нет, — твердо сказала Джамиля, вытирая слезы. — Все потеряно. Я сама все разрушила сегодня.
— Так, стоп. Что значит «сама разрушила»? Что ты натворила?
Джамиля опустила голову. Она молчала несколько секунд, собираясь с духом.
— Не говори мне, что это ты его разозлила.
— А ты как думаешь? — тихо ответила Джамиля.
— Джамиля. Давай начистоту. Что случилось? Я хочу знать всё. От начала до конца.
— Я хочу уйти...
— Сейчас, что ли? — удивилась Линда.
— Сейчас.
— Но ночь же на улице! — воскликнула Линда. — Как ты уйдёшь? На улице темно, холодно, и даже отвезти тебя некому. Мой муж уехал по делам, машины нет. Побудь со мной, прошу тебя.
Джамиля молчала. Она смотрела на свои руки, которые все еще дрожали.
— Смотри сюда, — Линда взяла ее за подбородок и повернула к себе. — Скажи мне, что случилось. Выкладывай.
— Линда, ты скажи мне честно. Он женат?
Линда замерла. Ее брови поползли вверх.
— Кто «он»? — переспросила она, хотя уже догадывалась, о ком речь.
— Сама знаешь кто. Не спрашивай.
— С чего ты вдруг взяла все это? Кто сказал тебе такую глупость?
— Просто скажи: да или нет?
— Нет. Он не женат. А кто тебе сказал эту чушь?
Джамиля всхлипнула, и ее губы задрожали.
— Значит... у него нет сына?
— Боже мой! — Линда откинулась назад и расхохоталась. — Откуда у него сын, если он не женат? Джамиля, ты с ума сошла? Ты что, правда в это поверила?
— Я видела! Я своими глазами видела, как он стоял во дворе, и к нему подошла молодая девушка. Она взяла из его рук малыша, и они выглядели так... так... как семья!
Линда перестала смеяться.
— Джамиля... — медленно произнесла она. Эта девушка, его сестра. Младшая сестра. Она приехала погостить с ребенком. А малыш, ее сын. Ты приняла сестру за жену?
— Сестра? — едва слышно переспросила она.
— Да, сестра! — подтвердила Линда. — Они очень близки, он часто помогает ей с ребенком. Ты что, не знала? Я думала, ты в курсе.
— Нет... я не знала, — прошептала Джамиля, закрывая лицо руками. — О Аллах, что же я наделала...
— А что ты сделала? — насторожилась Линда.
— Я... я подошла к нему, — начала Джамиля, заливаясь слезами. — Я увидела эту сцену, и у меня помутился рассудок. Я сегодня сказала ему, сказала... сказала, что рада, что он нашел свое счастье. Что его жена красивая. Что его сын — копия его.
Линда открыла рот от изумления.
— Ты сказала ему это?
— Да, — всхлипнула Джамиля. Он попытался объяснить, что это его сестра, но я не слушала. Я развернулась и ушла.
— О, Джамиля... — она покачала головой. — Зачем ты так? Ты же знаешь, что он тебя любит. Он никогда не смотрел на других женщин. Ты была для него всем.
— Была...Была. А теперь я никто.
— Не говори так.
— Это правда. Я все разрушила. Своими собственными руками.
— Не все потеряно, Джамиля. Каждая разлука учит нас быть сильнее, мудрее и осознаннее. Ты думаешь, бывают отношения без ссор? Без боли? Без расставаний? Нет, Джамиля. Это все — жизненно. Это часть нашего пути.
Джамиля медленно перевела взгляд с луны на Линду.
— Ты знаешь, Линда...Сегодня, когда я увидела его, я заглянула ему прямо в глаза... И я... я заново влюбилась. Да простит меня Аллах за эти слова, но я не могу врать ни тебе, ни себе. Я люблю его. Я поняла это сегодня, когда смотрела на него.
— Джамиля, бывает трудно. Очень трудно. Когда видишь человека, с которым вы были так далеки друг от друга, а сердце все равно тянется к нему... Это больно. Но сердцу не прикажешь. Сердце любит один раз по-настоящему, и это тоже от Аллаха. Это тоже жизненно.
Джамиля вытирает слезы рукавом, но они текут снова. — Да, я не могу принять тот факт, что мы не можем быть вместе, — прошептала она. — Почему Всевышний познакомил нас, если нам не суждено быть вместе? Зачем Он послал мне эту любовь, если она приносит только боль?
Линда взяла ее за руку, сжав ее ладонь в своих руках. — Но мы можем приложить усилия, Джамиля. Ведь говорят, что молитва может изменить все. Разве не в этом сила верующего человека? Мы обращаемся к Аллаху, и Он слышит нас. Даже если нам кажется, что выхода нет, Он знает путь, который нам неведом.
— Я знаю одно. Я люблю его. И он любит меня. Я не верю в эти сказки, в эти фильмы, где люди расходятся и не борются друг за друга. Но со мной случилось именно это... Я бросила его, ничего не сказав. Я сбежала, как трусиха. А он бегал за мной.
— Джамиля, а о чем думает твое сердце? Что оно чувствует?
— Оно болит...
— Сильно?
— Очень.
— Все пройдет, Джамиля. Каждое дело — от Всевышнего. Мы же не знаем, наказание это или счастье, дарованное тебе. Но знай: если Всевышний предписал тебе его по судьбе, то никто не помешает вам быть вместе. Ни твоя мать. Ни другая женщина. Никто. До того как ты родилась, Аллах уже предписал тебе судьбу. Где-то там, в Высшей Книге, уже записано, с кем ты будешь, где ты будешь жить и как сложится твоя жизнь. Но мы сами не можем догадаться, где наша судьба. Всевышний знает лучше нас. И как ты можешь грустить, зная, что твои дела — в руках Аллаха? — продолжала Линда, не сводя с нее взгляда. — Как, Джамиля? Разве ты не доверяешь Ему? Разве ты не знаешь, что Он — Самый Милостивый, Самый Мудрый?
— Мои чувства не контролируемы, — прошептала Джамиля, и слеза скатилась по ее щеке. — Я понимаю разумом, что все в руках Аллаха. Но сердце... сердце не слушается разума.
— Ты просто жди, — добавила Линда. — Жди. Надейся. Молись. И не отчаивайся в милости Аллаха. Ибо кто отчаивается в милости Аллаха, кроме заблудших?
Джамиля подняла голову и снова посмотрела в окно. Луна стояла высоко, и звезды усыпали небо. Но слова Линды, хотя и были правильными, не утешали ее до конца. Где-то глубоко внутри нее сидела боль, которая не отпускала.
Она вспомнила, как сначала терпела все это. Терпела день за днем, ночь за ночью. Она терпела, терпела... а потом замкнулась. Стала человеком, который не умеет говорить о своих чувствах, даже с теми, кто готов выслушать. Она носила маску спокойствия, но под ней скрывалась пропасть.
— Ладно, хватит себя казнить. Давай спать.
Джамиля кивнула, но не сдвинулась с места. Она все смотрела на луну, и в голове ее крутилась одна и та же мысль:
«Если Всевышний предписал мне его... то почему так больно?»
— Я не усну, — прошептала Джамиля, ложась на подушку.
— Уснешь. Тебе нужно отдохнуть.
Линда легла рядом, поправила подушку, уже закрыла глаза, но что‑то не давало ей покоя. — Подожди... Я забыла спросить. Джамиля... Ты все еще любишь его?
Джамиля замерла. Каждая клеточка ее тела напряглась. Она затаила дыхание, притворяясь, что уже провалилась в сон, и спряталась под одеялом.
Но Линда знала ее слишком хорошо.
— Эй, — она легонько ткнула Джамилю пальцем в спину, между лопаток. — Я задала тебе вопрос. И я знаю, что ты не спишь. Ты в два часа ночи никогда спать не ложишься, хоть убей. Я помню, как ты могла до самого фаджра сидеть с книгой или просто смотреть в потолок. Так что не притворяйся передо мной. Мы не чужие люди.
Наступила долгая тишина. Она заполнила всю комнату.
Джамиля сглотнула. Комок подступил к горлу. Она понимала: от Линды не скрыться. Линда видела ее насквозь. Всегда видела.
— Люблю, — наконец ответила Джамиля. — Люблю, Линда. Я люблю его. Я люблю его сейчас, в эту минуту, сильнее, чем вчера, и сильнее, чем год назад. А теперь... теперь дай мне уснуть. Пожалуйста.
Линда не унималась. Она чувствовала, что разговор нельзя заканчивать на этой ноте. Она придвинулась ближе,
— Ответишь ему завтра? Поговоришь с ним? Объяснишь все? Разве можно держать все в себе, Джамиля? Разве это по‑человечески? Разве так поступают взрослые люди?
Джамиля не ответила. Она только сильнее зажмурилась и прикусила губу, чтобы не зарыдать в голос.
— Сплю... — едва слышно выдохнула она и резко перевернулась на другой бок, лицом к стене, отгораживаясь от Линды.
Но она не спала. Она лежала, широко открыв глаза в темноте, уставившись в белую стену. Слезы текли по ее щекам, стекали на подушку, оставляя мокрые пятна. Она плакала беззвучно, как училась делать это долгие месяцы — чтобы никто не услышал, чтобы никто не спросил, чтобы никто не увидел ее слабости.
Перед глазами проносились лица. Ахмед — человек, который был ее прошлым, ошибкой, которая научила ее разбираться в людях. Ислам — ее настоящее и, как ей казалось, уже потерянное будущее. Она видела их всех: моменты счастья, моменты боли, резкие слова,ошибки, которые уже не исправить.
«Я дала себе слово забыть все это, — думала она, глядя в темноту. — Я сказала себе: начни новую жизнь, Джамиля. Стань счастливой. Ты заслуживаешь счастья. Но... как начать новую жизнь, если старое сердце не отпускает прошлое?»