40 глава
Друзья! Мы с вами уже на пороге финала, осталось всего две главы до завершения нашей истории. Я хочу, чтобы вы успели прочувствовать каждый момент, поэтому мы будем двигаться к финалу не спеша, чтобы все было максимально доступно и понятно. Так что самое время взять чашку ароматного чая и приготовиться к последним страницам.☕️🌧️💔
***
Раиса сидела в гостиной. Не на краю дивана, как садятся, когда спешат или ждут чего-то, а глубоко, откинувшись спиной на подушки, и руки её лежали на коленях безвольно, ладонями вверх. Она смотрела в телевизор. Но не видела его. Глаза её были открыты, но взгляд ушёл куда-то внутрь, в ту самую глубину, где живёт память, от которой не убежать и не спрятаться.
Телефон женщины остался на кухне. Она не могла взять его в руки. Касаться его значило касаться прошлого. А прошлое ещё болело.
Этот телефон подарил ей муж. Она помнила тот день. Он пришёл с работы, уставший, но с улыбкой, протянул ей коробочку и сказал: «Твой старый сломался, я заметил. Возьми. Ты заслуживаешь лучшего». Она смеялась тогда, говорила, что не нужно было тратиться, а он махнул рукой и пошёл мыть руки перед ужином. Обычный день. Обычный подарок. А теперь — всё, что осталось.
Она отдыхала. Впервые за долгое время позволила себе просто сидеть и смотреть в одну точку, не думая о том, что нужно приготовить, убрать, проверить уроки, погладить. Домашние хлопоты она отпустила. Теперь эту рутину взяла на себя Джамиля.
Джамиля видела мать насквозь. Она знала: мать может улыбаться всем подряд, может говорить ровным голосом, может даже шутить, но внутри неё — пустота. Такая пустота, которая не заполняется ни едой, ни сном, ни разговорами. И Джамиля, не говоря ни слова, просто начала делать то, что мать больше не могла делать. Молча. Без лишних вопросов.
На кухне было тепло. Солнце уже поднялось выше, и его лучи падали на стол, на край раковины, на чайник, оставляя золотистые пятна. Джамиля стояла у стола, протирая его влажной тряпкой. Рядом, на столешнице, лежал её телефон. Экран то и дело загорался.
Ясмина писала. Подруга, с которой они дружили ещё со школы. Джамиля то брала телефон в руки, отвечала коротко, то снова откладывала его и продолжала убирать. Она привыкла делать несколько дел сразу — так время шло быстрее, а мысли не успевали сворачивать в тёмные переулки, куда лучше не заглядывать.
Она уже почти закончила, когда телефон вдруг завибрировал.
Джамиля подняла трубку и посмотрела на экран. Там высветилось имя: «Линда». Она нажала на ответ, но в трубке уже шли гудки — сбросили. Она удивилась, но решила, что перезвонит позже. И тут заметила в углу экрана цифру: «4 пропущенных». Все от Линды.
Сердце Джамили дрогнуло.
— Алло? — ответила она, когда Линда позвонила снова, и поднесла телефон к уху.
Но в ответ — тишина. А потом — всхлип. Потом — ещё один. И вдруг — поток слёз, такой сильный, что казалось, телефон намокнет насквозь.
— Линда? — переспросила Джамиля, чувствуя, как страх холодной иглой входит под рёбра. — Что случилось?
— Джамиля... — голос Линды дрожал, срывался, она захлебывалась словами. — Моя... моя свекровь... она вчера умерла.
Джамиля замерла. Рука с тряпкой остановилась на полпути.
— Что?.. Какое горе... Ты серьезно?
— Конечно, серьезно... — выкрикнула Линда сквозь слезы, почти с обидой. — Думаешь, я стала бы рыдать тут часами ради шутки?
— Нет, нет, прости... я просто... я не могу поверить.
— Она была мне как вторая мама, Джамиля... — голос Линды осип, стал тихим, почти шёпотом. — Она всегда защищала меня. Всегда была на моей стороне. Даже когда я ссорилась с мужем, она говорила: «Линда, ты не одна. У тебя есть я». А теперь... её нет.
— Успокойся, Линда... Пожалуйста...
— Я не знаю, что мне делать! — Линда почти кричала, и слёзы душили её. — Как жить? Как? Что мне делать без неё?!
— Линда, послушай меня... — Джамиля говорила тихо, но твёрдо. — Всё от Всевышнего. Понимаешь? Всё от Него. Мы не выбираем, когда уйдём. И они не выбирают. Это испытание. Тяжёлое. Но ты справишься. Я рядом.
Линда молчала в трубку. Только всхлипывала.
И вдруг из гостиной донесся плач. Раиса рыдала. Джамиля поставила тряпку на край раковины и быстро вышла из кухни.
— Мама? — она подошла к дивану, присела на корточки перед матерью, заглянула ей в глаза. — Мам, что случилось? Ты что?
— Свекровь Линды... — прошептала Раиса, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — Умерла. Она была таким светлым человеком... Я должна быть там. Надо ехать, быстро.
— Мама, я тоже с тобой пойду, — сказала Джамиля.
Раиса, которая уже была в прихожей и завязывала платок, замерла. Руки её остановились на полпути к узлу. Она медленно обернулась и посмотрела на дочь так, будто та сказала что-то нелепое, невозможное.
— Ты? — переспросила Раиса. — Нет. Ты останешься дома.
— Но мама...
— Я сказала — нет, — отрезала Раиса, и голос её стал жёстким. — Муслим скоро вернётся с работы. Ему нужно поставить чай, накормить его. Это твоя обязанность. Ты останешься.
— Мам, — Джамиля шагнула ближе. — Линда моя кузина. Она мне как сестра. Я хочу быть рядом с ней.
— Ты будешь рядом с ней, когда придёт время, — ответила Раиса, завязывая платок туже, будто готовясь к обороне. — Сейчас не время. Сейчас там будет много людей. Женщины будут плакать, мужчины будут стоять, все будут смотреть. Ты молодая девушка, разведённая, на тебя и так пальцем показывают. А ты хочешь прийти туда, где каждый будет рассматривать тебя, перешёптываться, обсуждать?
— Пусть обсуждают, — тихо, но твёрдо ответила Джамиля. — Мне всё равно.
— Тебе всё равно, а мне — нет! — Раиса повысила голос. — Я твоя мать. Я отвечаю за тебя перед Аллахом. Ты думаешь, я не знаю, что говорят за моей спиной? «А, это та, у которой дочь разведённая», «А, это та, чью дочь муж выгнал», — я слышу это, Джамиля!
Джамиля опустила голову, но не сдалась.
— Мама, я знаю, что говорят. Я слышу это каждый день. Но я не могу сидеть дома и делать вид, что ничего не случилось, когда моя сестра плачет. Линда была рядом со мной, когда весь аул отвернулся. Она не побоялась прийти ко мне, обнять меня, сказать: «Я с тобой». А теперь я должна отвернуться от нее? Потому что кто-то скажет что-то?
Раиса молчала. Она стояла у двери, уже с ключами в руке, и смотрела на дочь. Глаза её были влажными, но она не позволяла слезам пролиться. — Ты не понимаешь, — сказала она наконец. — Ты молодая. Ты думаешь, что мир вращается вокруг твоих чувств. А я знаю, как устроена жизнь. Я знаю, как смотрят на женщину, которая приходит туда, где её не ждали.
— Меня ждут, мама! Линда ждёт меня. Разве этого не достаточно?
— Не достаточно! — почти выкрикнула Раиса, но тут же притихла, сжав ключи в руке так, что они впились в ладонь. — Не достаточно, потому что Линда — невестка в этом доме. Она не хозяйка. У неё есть золовки, свекровь, тёти, соседи. И каждый из них будет смотреть на тебя и спрашивать: «А это кто? А почему она здесь? А кто ей разрешил?»
— Я скажу: я сестра Линды.
— Ты ей двоюродная сестра, а не родная, — отрезала Раиса. — Для них ты чужая.
— Для Линды я не чужая.
— Джамиля! — Раиса почти крикнула.
— Пойми меня. Я не хочу, чтобы тебя обидели. Я не хочу, чтобы ты пришла туда, где тебя встретят косыми взглядами и шёпотом за спиной. У тебя и так сердце болит после всего, что было. Зачем тебе ещё одна рана?
— Затем, мама. Затем, что, если я не пойду сейчас, я буду себя ненавидеть потом. Я буду сидеть здесь, пить чай, смотреть телевизор и знать, что моя сестра плачет одна. Я не смогу с этим жить...
Раиса закрыла глаза. Она стояла так долгую минуту — молча, с закрытыми глазами, будто читала про себя молитву. Потом открыла их и посмотрела на дочь долгим, тяжёлым взглядом.
— Ты хоть понимаешь, что там будет? — спросила она тихо. — Там будет много людей. Мужчины, женщины, дети. Все будут плакать. Кто-то будет рыдать в голос, кто-то будет молча сидеть в углу. Там будет еда, суета, беготня. Ты должна будешь помогать, носить подносы, убирать, подавать. Ты готова к этому?
— Да, мама.
— Ты должна будешь молчать, когда тебя будут рассматривать. Ты должна будешь улыбаться, когда тебе захочется плакать. Ты должна будешь терпеть, если кто-то скажет колкость. Ты готова?
— Да, мама.
Раиса вздохнула. Глубоко, тяжело, будто сбрасывая с плеч гору. — А если кто-то спросит, почему ты пришла? Если кто-то скажет: «А ей здесь не место»?
— Я скажу, — ответила Джамиля, глядя матери прямо в глаза, — что я здесь, потому что меня позвала сестра. И что я уйду, только когда она скажет.
Раиса смотрела на неё долго. В глазах её боролись два чувства: гордость — за то, что дочь выросла такой, и страх — за то, что эта же твёрдость может разбить ей сердце.
— Ну, — сказала она наконец, и голос её дрогнул, — тогда... одевайся.
Джамиля хотела уже бежать в комнату, но Раиса схватила её за руку.
— Постой, — сказала она строго. — Но запомни: никаких ярких вещей. Ты и так разведённая, не дай Аллах, кто-то скажет, что ты пришла наряжаться или глаз строить. Оденься скромно, достойно. Чтобы ни у кого не было повода даже посмотреть на тебя косо.
Джамиля кивнула и направилась в свою комнату.
— И побыстрее! Время не ждёт.
— Я мигом, мама! — донёсся голос из-за двери.
Раиса осталась одна в прихожей. Она стояла, всё ещё сжимая ключи в руке, и смотрела на закрытую дверь комнаты дочери. Потом подняла глаза к потолку, шевеля губами в беззвучной молитве.
— О Аллах... — прошептала она. — Сохрани её. Сохрани нас всех.
Через несколько минут Джамиля вышла. На ней было простое коричневое платье — длинное, скромное, с длинными рукавами. Платок был повязан аккуратно, неярко. Она стояла перед матерью, готовая.
— Идём, — коротко сказала Раиса, открывая дверь.
Дверь за ними захлопнулась. Раиса на мгновение задержалась на пороге, поправила платок, хотя он и так сидел ровно, — просто руки её не находили покоя, им нужно было чем-то заняться, чтобы успокоить сердце, которое билось где-то в горле.
Машина подъехала быстро. Они сели на заднее сиденье — мать у окна, Джамиля рядом. В салоне играла тихая, печальная мелодия, но никто её не слушал. Каждая думала о своём, и обе молчали.
Они ехали через город, потом за город, в сторону посёлка, где стоял дом родителей мужа Линды. Дорога вилась между холмами, и с каждым поворотом небо становилось шире, а воздух — чище.
Наконец показался дом. Он стоял на возвышении, на небольшом пригорке, откуда открывался вид на всю округу. Двухэтажный, сложенный из светлого камня и красного кирпича. Нижний этаж был широким, с большими окнами, верхний — с балконом, на котором висело несколько ковров. Вокруг дома шла аккуратная ограда, а перед воротами — небольшой мощёный дворик, выложенный серой брусчаткой. Каждый камень лежал ровно, плотно друг к другу — видно было, что хозяин вкладывал в этот дом не просто деньги, но и душу. Вдоль стен вились виноградные лозы, под ними стояла деревянная скамья, а чуть дальше — несколько плодовых деревьев, яблоня и слива.
Джамиля и Раиса вышли из машины, прошли через ворота. Двор был открытым, просторным, и он был полон людьми. Так много людей, что казалось, собралась вся округа. Мужчины стояли отдельно, ближе к входу, женщинами — с другой стороны, на стульях, на лавках, кто-то сидел прямо на подставленных табуретках. Все были в платках. Все молчали или тихо плакали.
Кто-то рыдал в голос — громко, надрывно, не стесняясь, не сдерживаясь. Кто-то тихо всхлипывал в уголке, прижав к лицу скомканный платок.
Раиса сразу направилась к женщинам. Она подошла к одной из них, пожилой, обняла её, и плечи её затряслись. Она плакала вместе с ними, не говоря ни слова.
А Джамиля подошла к Линде... Линда сидела на низкой табуретке, в стороне от всех. Рядом с ней стояли две женщины, но они молчали. Линда смотрела вниз, на каменный пол, и не двигалась. Лицо её было бледным, ровным, без единой эмоции, будто она ушла далеко-далеко, в такое место, откуда никто не может её достать.
Девушка медленно подошла к ней. Остановилась на мгновение. Потом опустилась рядом, на корточки, и положила руку на плечо Линды. Линда медленно подняла голову. Её глаза, опухшие от слёз, красные, смотрели на Джамилю. Она не произнесла ни слова. Она просто смотрела — долго, пристально, будто пыталась вспомнить, кто перед ней.
А потом Джамиля обняла её. Просто обняла. Крепко, по-сестрински, так, что Линда уткнулась лицом ей в плечо. И тогда слёзы прорвались снова. Линда заплакала — громко, не стесняясь, не сдерживаясь. Она рыдала в плечо Джамили, и её тело вздрагивало от каждого всхлипа.
— Джамиля... — выдохнула она где-то между вздохом и плачем. — Что мне делать без нее, скажи... что? Линда смотрела на нее, и нижняя губа ее задрожала. Она хотела что-то сказать, но не могла, слова застревали в горле, комом, который не продохнуть. Вместо этого она просто сжала руки Джамили в ответ — сильно, с силой, которая казалась несоразмерной её хрупкому виду.
Джамиля оглянулась. Рядом стояла пустая табуретка. Она взяла её, придвинула к Линде и села, не напротив, а рядом, почти вплотную, плечом к плечу. Она не отпускала её рук. Она сидела и молчала.
И они сидели так. Час. Или два. Или три.
Затем, Джамиля осторожно, медленно высвободила свою руку из ладони Линды. Та вздрогнула, подняла голову.
— Ты куда? — спросила Линда тихо.
— Я здесь, — ответила Джамиля, коснувшись её плеча. — Я никуда не ухожу. Я просто хочу помочь. Ты сиди, отдыхай. Я буду рядом.
Линда хотела что-то сказать, но только кивнула. Она не отпускала взглядом Джамилю. Девушка поднялась. Ноги затекли от долгого сидения на низкой табуретке, и она на мгновение замерла, давая крови разлиться по телу. Поправила платок, одёрнула платье, глубоко вздохнула — и направилась туда, где стояли женщины.
Под навесом, в тени старого тутовника, был устроен импровизированный стол. Длинные доски, положенные на козлы, покрытые чистыми скатертями — белыми, с вышивкой по краям. На столе стояли кастрюли — большие, алюминиевые, потёртые от времени, но начищенные до блеска. Рядом — горки лепёшек, накрытые полотенцами, чтобы не остывали. Женщины хлопотали вокруг: одна разливала бульон по тарелкам, другая резала хлеб, третья раскладывала ложки.
Джамиля подошла и остановилась чуть поодаль, не решаясь вмешаться. Женщины — три или четыре, все немолодые, с усталыми лицами и натруженными руками — подняли головы и посмотрели на неё.
— Салам алейкум, — тихо сказала Джамиля.
— Ва алейкум салам, — ответила одна из них, та, что была постарше, с седыми прядями, выбившимися из-под платка. — Ты кто, дочка?
— Я Джамиля. Я... — она запнулась на мгновение, но потом твёрдо закончила: — Я с Линдой. Я её двоюродная сестра. Могу я помочь?
Женщина оглядела её с ног до головы. Взгляд её был цепким, опытным, она оценивала не одежду, не лицо, а готовность. Готовность работать, не жаловаться, не задавать лишних вопросов.
— Ты умеешь разливать суп, не проливая? — спросила она.
— Да, — ответила Джамиля.
— А лепёшки носить? А посуду собирать?
— Да.
Женщина кивнула и указала рукой на стол:
— Тогда бери поднос. Вон те тарелки — для мужчин. Они сидят в дальней комнате, направо по коридору. Отнеси, поставь на стол и возвращайся.
— Поняла.
Джамиля взяла поднос. Он был алюминиевый, лёгкий, но от долгого использования края его потемнели, и на поверхности остались царапины. Она поставила на него четыре тарелки — горячий бульон, с кусочками мяса и зеленью, плавающей на поверхности. Пар поднимался к лицу, пахло луком, морковью.
Она понесла поднос осторожно, стараясь не пролить ни капли. Шла медленно, но уверенно. Вошла в дом, там было полутемно после яркого солнца, и глаза не сразу привыкли.
Она нашла комнату направо. Дверь была приоткрыта. Внутри сидели мужчины — человек восемь или десять, кто на стульях, кто на диване, кто на полу, поджав ноги. Они тихо переговаривались, но при её появлении замолчали.
Джамиля опустила голову и поставила поднос на низкий столик у стены.
Она развернулась и вышла, стараясь не встречаться ни с кем взглядом. Сердце её колотилось, но она не показывала виду.
На выходе из дома она столкнулась с другой женщиной — молодой, примерно её возраста, с заплаканными глазами. Женщина держала в руках пустой поднос и смотрела на Джамилю с любопытством.
— Ты помогаешь? — спросила она.
— Да, — ответила Джамиля.
— Хорошо, — сказала женщина и коротко улыбнулась — устало, но искренне. — Нас мало. Все приходят, сидят, плачут, а работать некому. Спасибо тебе.
— Не за что, — ответила Джамиля и почувствовала, как тепло разливается в груди. Она вернулась к столу, взяла новый поднос, и всё повторилось. Ещё четыре тарелки. Ещё одна комната — на этот раз женская, где сидели пожилые женщины, читавшие суры. Она поставила поднос, тихо сказала: «Кушайте», и вышла.
Потом ещё. И ещё. Она бегала от стола к дому, от дома к столу, и ноги уже начинали гудеть, но она не останавливалась. Она носила подносы, собирала пустую посуду, относила грязные тарелки туда, где их мыли — во дворе, под краном, где женщина с красными от воды руками терла каждую тарелку с ожесточением.
Кто-то окликнул её: — Девочка! Девочка, помоги!
Джамиля обернулась. Женщина, та самая, с седыми прядями, махала ей рукой.
— Возьми вон ту кастрюлю и отнеси в дом. Там, в дальней комнате, дети сидят. Их не накормили ещё, бедные.
Джамиля кивнула, взяла кастрюлю — она была тяжелой, горячей, и пар обжигал руки через полотенце. Она понесла её через двор, стараясь не расплескать. Вошла в дом, нашла комнату, где сидели дети — человек пять или шесть, от мала до велика. Самый маленький, лет трёх, сидел на коленях у старшей девочки и тихонько плакал — не громко, а так, по-детски, шмыгая носом.
Джамиля поставила кастрюлю на стол, налила бульон в пиалу и поднесла малышу.
— На, поешь, маленький, — сказала она мягко.
Мальчик посмотрел на неё большими, испуганными глазами, но взял ложку и начал есть. Джамиля выпрямилась и вдруг почувствовала, что кто-то смотрит на неё. Она обернулась и увидела в дверях Линду.
Линда стояла, опираясь плечом о дверной косяк, и смотрела на неё. Глаза её всё ещё были красными, но в них — впервые за этот день — появилось что-то похожее на тепло.
— Ты уже и детей кормишь? — спросила Линда тихо.
Джамиля улыбнулась — устало, но искренне:
— А кто же их покормит, если не мы?
Линда подошла к ней, взяла её за руку и сжала — молча, сильно, как утром. Но теперь это было не от отчаяния, а от благодарности.
— Спасибо, Джамиля, — сказала она шёпотом. — Спасибо.
— Перестань, — ответила Джамиля. — Мы же сёстры.
И они стояли так среди этого дома, полного горя, и держали друг друга за руки.
Так прошло время. Час. Может, больше. Джамиля уже потеряла счёт. И вдруг она услышала голос матери:
— Джамиля. Нам надо домой.
Джамиля остановилась. Она стояла с пустым подносом в руках, и пот стекал по виску под платком. Она посмотрела на мать — та стояла в стороне, уже поправляя платок, собираясь уходить.
Раиса начала прощаться с женщинами. Она обнимала каждую, говорила слова соболезнования, прижимала ладони к груди, наклоняла голову. Но при этом взгляд её скользил по двору, она искала Джамилю. Нашла. И уже хотела жестом подозвать её, как вдруг к ней подошла Линда.
Линда двигалась медленно, будто каждое движение давалось ей с трудом. Она подошла к Раисе и остановилась, опустив голову.
— Раи... — тихо произнесла она.
Раиса обернулась и, увидев Линду, сразу протянула руки, взяла её лицо в ладони. Она гладила её по щеке — нежно, по-матерински, и голос её дрожал: — Линда... девочка моя... — голос Раисы дрогнул. — Соболезную тебе, родная. Дай Аллах терпения тебе и всем нам.
— Спасибо, Раи, — Линда прикрыла глаза, будто собираясь с силами. — Спасибо, что пришла. Это много значит для меня.
— Как можно не прийти? — Раиса покачала головой. — Твоя свекровь была достойной женщиной. Светлая душа. Мы все скорбим.
Линда кивнула, но взгляд её стал другим — в нём появилась просьба, которую она пока не решалась высказать. Она переступила с ноги на ногу, сжала руки перед собой.
— Раи... можно тебя попросить об одном деле?
— Конечно, дочка, говори, — насторожилась Раиса, но ответила мягко.
— Раиса...— Линда замолчала, собираясь с духом, и выдохнула: — Можешь оставить Джамилю со мной?
Раиса замерла. Улыбка, которая ещё мгновение назад теплилась на её лице, исчезла. Брови дрогнули, сведясь к переносице.
— Что? — переспросила она, будто не расслышала.
— Оставь Джамилю со мной, — повторила Линда. — Пожалуйста. Она мне очень нужна здесь.
— Линда... как я могу оставить её здесь? — спросила Раиса, и ладони её сами собой сжались в кулаки. — Она не знает ваших родственников. Не знает вашего дома. Она молодая девушка, разведённая, и без того языки чешутся на каждом углу. А ты хочешь, чтобы она осталась здесь, в чужом доме, среди чужих людей?
— Она не чужая мне, Раи, — Линда шагнула ближе, взяла Раису за руки. — Она моя кузина. Моя сестра. Я знаю её с детства.
— Это не делает ее своей в этом доме! — возразила Раиса, и голос ее дрогнул от волнения. — Ты понимаешь? Люди увидят — молодая женщина, разведённая, остаётся в доме, где мужики, соседи, чужие люди. Что скажут?
— Мне нужна поддержка. Мне нужна она.
— Линда, ты не понимаешь... — Раиса отпустила её руки, отошла на шаг, провела ладонью по лицу, будто смахивая усталость. — Она моя дочь. Я отвечаю за неё перед Аллахом, перед людьми. А ты просишь меня оставить её здесь, в доме, где я не знаю, кто придёт, кто уйдёт, кто скажет что...
— Я знаю каждого, кто придёт, — ответила Линда. — Я здесь хозяйка, Раи, пусть и невестка. Я буду следить за всем. Я не дам её в обиду. Ни словом, ни взглядом.
— Но она не знает обычаев этого дома! — почти выкрикнула Раиса, но тут же притихла, оглянувшись — не услышал ли кто. — Она может сделать что-то не так, сказать не то. Ты сама знаешь, какие бывают взгляды.
— Она умная девушка, — сказала Линда.
— Она выросла в чеченской семье, она знает, как себя вести. Она не подведёт.
— Это не вопрос ума... — Раиса покачала головой. — Это вопрос доверия. Я не знаю этих людей. Я не знаю, как они посмотрят на неё. Как посмотрят на меня, что я оставила её здесь.
— Тебя здесь не будет, Раи, — Линда посмотрела ей прямо в глаза. — Никто не посмотрит на тебя. Все будут смотреть на меня. И я скажу каждому, кто спросит: это моя сестра, она помогает мне, потому что я её попросила. И это правда.
Раиса молчала. Она смотрела куда-то в сторону, на толпу женщин, на дом, на небо, будто ища ответа у кого-то невидимого. Внутри неё шла борьба. Материнская тревога билась о желание помочь, о понимание, что Линде действительно трудно.
— Я не знаю... — пробормотала она. — Я не знаю, правильно ли это.
— Раиса! — Линда взяла её за руку, сжала сильно, как в детстве, когда они были ещё близки, когда она приходила в их дом, и они сидели на кухне с Джамилей и смеялись. — Пожалуйста. Ради Аллаха. Я одна не справлюсь. Ты видишь, сколько людей. Я не успеваю ни готовить, ни подавать, ни утешать. А Джамиля — она быстрая, она ловкая, она сильная. Она уже помогла столько. Ты видела, как она бегала с подносами? Я не просила её — она сама.
Раиса уже почти сдалась, но всё ещё держалась. — А если она устанет? Если ей станет плохо? Если она захочет домой посреди ночи?
— Ночью я приведу её в свою комнату, — ответила Линда. — Она будет спать рядом со мной. Я не оставлю её одну ни на минуту. Я привезу её домой завтра. Даю слово!
— Слово, — повторила Раиса. — Словами много чего обещают...
— Раи, я никогда тебя не обманывала. Ты знаешь меня с пелёнок. Я не предам её. Я не предам твоё доверие. Пожалуйста... Я молю тебя. Она заплакала. Не громко, а тихо, утирая слёзы ладонью, и плечи её вздрагивали. Раиса смотрела на неё, и в груди её что-то таяло.
— Она приедет завтра домой?
— Да, — ответила Линда, вытирая слёзы, и посмотрела Раисе прямо в глаза.
Раиса отвела взгляд. Ещё мгновение она молчала, словно внутри неё шёл последний, самый тяжёлый бой. Потом выдохнула — долго, шумно, будто выдыхала все сомнения разом.
— Хорошо... — сказала она, и слово это далось ей с трудом. — Пусть остаётся.
Линда сжала её руку, хотела что-то сказать, но Раиса оборвала её:
— Но запомни, Линда. Ты отвечаешь за неё передо мной. Я доверяю тебе честь своей дочери. Если что-то случится, если хоть одно слово скажут поперёк — я спрошу с тебя.
— Я поняла, Раиса!
Раиса кивнула, но лицо её оставалось напряжённым. Она ещё раз оглядела двор, посмотрела на Джамилю, которая стояла неподалёку с пустым подносом, потом — на Линду. И, больше не сказав ни слова, сжала свою сумку и направилась к выходу.
Джамиля, увидев, что мать уходит, подбежала к ней.
— Мама? — голос её был взволнованным. — Ты уходишь?
— Да, дочка, — Раиса обернулась, и лицо её смягчилось. — А ты... остаешься. Если хочешь.
Джамиля удивлённо посмотрела на мать, потом на Линду.
— Я остаюсь, мама.
— Хорошо... тогда слушай меня внимательно. Твой телефон я забираю. Там, где горе, телефону не место. Никаких игр, никакой болтовни, поняла?
— Да, мама.
— Пожалуйста, помогай Линде, как умеешь. Не жди, пока тебя попросят. Сама подходи к людям и спрашивай: «Нужна ли помощь?» Не думай о том, что скажут. Твоё дело — помогать. Аллах видит твоё сердце.
Джамиля молча кивнула.
Раиса ещё раз посмотрела на неё — долго, пристально, будто впитывая её лицо в память. Потом развернулась и, больше не оборачиваясь, подошла к машине. Села на заднее сиденье. Дверца захлопнулась. Машина тронулась.
***
На следующее утро девушки поднялись в восемь часов. Ночь Джамили прошла в тесной мудрости, она спала рядом с Линдой и её маленькой дочерью на одной кровати; муж Линды вечером не был дома. Рано утром они надели фартуки и принялись за работу.
Джамиля взяла синий поднос и начала убирать тарелки. Столы были переполнены. Она аккуратно ставила поднос на край стола и по одному перекладывала в него тарелки, стараясь держать равновесие — стопка становилась выше пояса и, казалось, уже сливалась с её руками.
Вдруг позади раздался детский плач. Джамиля замерла на мгновение, в голове промелькнуло: «Нужно закончить, не отвлекаться» — но звук был таким серьёзным, что она отложила поднос и вернулась назад.
На низком стуле, чуть накренившись, сидел малыш: пухлый, с розовыми щеками и светлой кожей, леденец болтался у уголка его рта, а маленькие губы временами шевелились, не в силах проглотить эмоции. Его карие глаза были большие и влажные, будто в них одновременно собрались и удивление, и обида, и непонимание того, почему взрослые вокруг не делают того, чего он хочет прямо сейчас. Он держал в руке какой‑то поблескивающий предмет и, указав пальчиком на стол, снова и снова тянулся, будто за чем‑то очень нужным и ценным для него, что лежало вне досягаемости.
Джамиля опустилась рядом на корточки, потому что понимала, что нельзя смотреть на ребёнка сверху, нельзя доминировать — нужно быть рядом, на одном уровне, чтобы дать ему почувствовать себя в безопасности. Её колено заскрипело от старой доски пола, дыхание чуть участилось; она протянула руку, и её пальцы, хоть и неуклюже, касались маленькой тёплой ручки. Малыш дернулся, уткнулся в её ладонь, и звук плача немного понизился, как будто кто‑то уменьшил громкость на пульте.
Она заговорила тихо, медленно, выбирая простые слова, потому что знала: громкие фразы и наставления здесь лишние; ребёнку нужно было, чтобы с ним говорили мягко, как с хрупким сосудом. «Ты хочешь конфету?» — сказала она, и в ответ услышала лишь молчаливое отрицание глазами; «Ты хочешь суп?» — снова отказ. Его пальчик наставленно указывал не на ложку и не на тарелку, а в сторону кувшина с водой. Джамиля, чувствуя, как щемит что‑то в груди от этой беспомощной требовательности детской натуры, взяла малыша на руки; он оказался тяжелее, чем по виду, и её плечи слегка нагнулись под весом. Она поднесла кружку, дал ему воды — детское горло жадно заглотило глоток, и плач, будто выпустив пар, стих до едва слышного сопения. Малыш уткнулся в её плечо и залепетал что‑то невнятное, затем снова поинтересовался, указывая пальцем на стол.
Во дворе царила суета: люди ходили взад‑вперёд, обсуждали, плакали и смеялись одновременно — такие дни собирают в себе все оттенки горя и праздника. Кто‑то окликнул Джамилю.
— Девушка! — прозвучало коротко и деловито.
— Да? — она повернулась.
— Можете отнести этот поднос в ту комнату? — показали рукой.
Она не раздумывая, кивнула и взяла поднос. Длинное пышное платье немного мешало, но Джамиля шагала уверенно, пока не вышла в коридор. Тут же её охватил холод — не простой температурный, а тот, что приходит от некого внутреннего предчувствия. Она остановилась, глядя то в комнату, то назад, не решаясь войти. Ей вдруг стало стыдно и неловко, не потому, что поднос тяжёл, а потому, что в комнате был тот, кого она никак не хотела видеть.
Тот самый малыш, которого она только что держала, сидел у кого‑то на коленях. И это был он — Ислам. Джамиля не сразу смогла вглядеться в лицо: ей казалось, что глаза не слушают голову, что мир сужается до нескольких твердых очертаний. Ислам держал мальчика, разговаривал с ним мягко, и в этих простых жестах не было ни внешнего пафоса, ни притворства, просто обычная, почти домашняя забота. Рядом стоял Рамзан — муж Линды — а ещё одна молодая женщина подавала ребёнку суп, подправляя что‑то в его ложке. Возможно, подумала Джамиля, это его жена.
Джамиля поняла то, что давно чувствовала в смутных проблесках: мальчик у Ислама был похож на него — тот же оттенок карих глаз, те же аккуратные черты, хотя и не в точности, а как эхо. Внезапно от осознания в груди что‑то перехватило: она сжалась, уткнулась в стену и крепко сжала кулаки за спиной, чтобы не дать слезам всплыть наружу. Ребенок, бесстрастный к человеческим трагедиям, улыбался и вертелся, не понимая сложных смыслов взрослых. Ислам, стараясь удержать малыша, повторял: «Сиди правильно! Хочешь кушать? Хочешь это?» — но мальчик просил иное, указывая на что‑то рукой.
Не в силах дольше держаться, она повернулась и, чтобы не привлекать внимания, вышла из коридора мягко и незаметно; по дороге девушка столкнулась с Линдой, та тут же, озабоченно, спросила, что с ней, почему лицо бледное. Джамиля улыбнулась криво и соврала, что всё в порядке, потому что не могла объяснить, что именно разорвалось в ней, не могла сказать ни слова о том, как одна маленькая детская рука и взгляд взрослого человека однажды семенили в её сердце семена невысказанной боли, которые теперь вдруг распустились и залили её слезами. День прошёл в обычной суете, но мысль о нём осталась, тянущаяся тяжёлой нитью через всё, и Джамиля не решалась вернуться домой: не потому, что боялась людей, а потому, что боялась тишины своего собственного сердца.