39 глава
Прошло время. И Джамиля изменилась.
Это не была перемена, которая происходит за один день. Это не было чудо, случившееся по щелчку пальцев. Это была медленная, мучительная, но неизбежная трансформация души — словно из пепла, словно после долгой зимы, когда кажется, что жизнь уже никогда не вернется, но вдруг пробивается первый зеленый росток.
Соседи, которые вчера ещё желали ей добра, сегодня отводили взгляды. Женщины, с которыми она делила хлеб и чай, теперь перешёптывались за её спиной. В её адрес летели насмешки, уколы, презрительные взгляды.
Джамиля могла бы сломаться.
Она имела на это право. Она могла бы закрыться в четырёх стенах, опустить руки, позволить тоске съесть себя заживо. Многие на её месте так и сделали бы. Но она поступила иначе.
Она встала на намаз. В самую темную ночь, когда слезы душили ее, когда сердце разрывалось от несправедливости, она совершила омовение, расстелила молитвенный коврик и обратилась к Тому, Кто один знает истину. Она плакала перед Всевышним, не скрывая слез, и в каждом земном поклоне просила Его о помощи.
— О Аллах, — шептала она, прижимаясь лбом к прохладной ткани ковра, — Ты видишь, как они обижают меня. Ты знаешь, что я не сделала того, в чём меня обвиняют. Дай мне сил простить их. Дай мне сил жить дальше. И сделай так, чтобы моё счастье стало для них самым невыносимым зрелищем.
И Всевышний услышал её. Потому что Он слышит каждого, кто взывает к Нему искренне, с чистой душой.
Девушка даже поправилась, и набралась сил. Исчезла та болезненная худоба, которая появилась в последние месяцы брака, когда она не могла проглотить ни куска от постоянного страха и напряжения. Тело её округлилось, налилось здоровьем. Щёки снова зарумянились, кожа засветилась, а глаза — те самые глаза, которые потухли было от слёз — снова засияли глубоким, тёплым светом.
Джамиля стала носить яркие платки, нежно-голубые, изумрудные, цвета спелой вишни. Она перестала прятаться в чёрное, перестала сливаться с серыми стенами своего горя. Она покупала новые платья, лёгкие, струящиеся, которые подчёркивали её фигуру. Она начала следить за собой — ухаживать за волосами, за кожей, за руками. Каждое утро она подходила к зеркалу и больше не отворачивалась от своего отражения. Она смотрела на себя и улыбалась.
Но главное — изменилось нечто внутри.
Девушка стала спокойной. Той самой глубокой, истинной спокойностью, которая приходит только после того, как человек пережил бурю и понял, что выжил.
Она выходила на улицу, и люди смотрели на неё.
Соседи, которые слышали сплетни, пущенные бывшей свекровью. Те самые женщины, которые судачили у подъезда, перешёптывались за её спиной, бросали косые взгляды и качали головами. Они помнили каждое слово, сказанное против Джамили. «Разведёнка», «неудачница», «не смогла удержать мужа», «ленивая, никчёмная, позор семьи».
По дворам летели слухи, что Джамиля якобы сама виновата в разводе, что она была плохой женой, что муж выгнал её за недостойное поведение. Грязные языки не щадили её доброе имя. Бывшая свекровь не упускала случая добавить новую ложь при каждой встрече с кумушками.
Они ждали, что Джамиля сломается. Ждали, что она будет ходить с опущенной головой, прятать глаза, стыдиться своего положения. Они ждали, что она подтвердит их слова своим видом — забитая, несчастная, жалкая.
Но девушка выходила с улыбкой.
Она шла по двору, и на лице её была лёгкая, светлая улыбка. Она здоровалась с соседями — вежливо, доброжелательно, ровно — как и подобает чеченской девушке, воспитанной в уважении к старшим. Она могла остановиться и спросить о здоровье, поинтересоваться делами, сказать что-то тёплое.
И это бесило их.
Они смотрели на Джамилю и не понимали. Как? Как она может улыбаться? Как она может быть счастливой? Её муж выгнал её, её свекровь поливала грязью весь аул, её доброе имя растоптали — а она идёт и улыбается?
Они хотели увидеть её слёзы. Они хотели увидеть, как Джамиля страдает. Потому что это подтвердило бы их правоту. Это дало бы им пищу для новых пересудов. «Вот видите, мы же говорили, она несчастна, она жалеет, что ушла».
Но Джамиля не давала им этой пищи.
Она помнила слова Всевышнего в Священном Коране:
«Те, которые возводят клевету на верующих женщин, целомудренных и невинных, будут прокляты в этом мире и в мире вечном. Им уготовано великое наказание» (Сура «Ан-Нур», аят 23).
Этот аят стал для неё опорой. Каждый раз, когда до неё долетали очередные сплетни, она мысленно повторяла эти слова и напоминала себе: Всевышний видит правду. Всевышний знает, какова она на самом деле. И Её Создателю ведомо всё, что скрыто в сердцах людей. А значит, ей нечего бояться.
— Салам алейкум, — говорила Джамиля, проходя мимо соседки, которая вчера перешёптывалась с другой женщиной у подъезда.
— Ва... валейкум салам, — отвечала соседка, сбитая с толку.
А Джамиля уже шла дальше, и лёгкий ветер развевал края её платка. Она даже не оборачивалась. Ведь знала, что говорят за её спиной. Конечно, знала. В чеченском обществе слухи разносятся быстро — быстрее ветра в горах. Кто-то из доброжелателей, а может, просто из жалости, передал ей слова свекрови. Джамиля выслушала. Помолчала. И сказала только одно:
— Да простит их Аллах. Пусть говорят. Это их дело, за которое они ответят перед Всевышним. Моё дело — жить и не грешить. У каждого своя могила!
***
Каждый вечер Джамиля выходила гулять с Ясминой. Они ходили в кафе, сидели на верандах, пили мятный чай и ели мороженое. Джамиля смеялась — звонко, искренне, как смеются только люди, у которых на душе легко. Она рассказывала подруге смешные истории, вспоминала школу, строила планы на будущее.
Иногда они встречали знакомых. И знакомые смотрели на Джамилю с удивлением. Они помнили её другой — заплаканной, забитой, молчаливой. А тут перед ними стояла совершенно новая женщина.
— Джамиля? — не верили они своим глазам. — Ты ли это? Ты так... похорошела!
— Баркалла, — улыбалась Джамиля в ответ, используя родное чеченское слово благодарности. — Жизнь налаживается.
И в этой улыбке было столько тепла и света, что собеседники невольно замолкали. Потому что они не могли понять, откуда в ней эта сила.
А Джамиля знала.
Она выстрадала эту силу. Каждой слезой, каждой бессонной ночью, каждой молитвой, которую она шептала в подушку, обращаясь к Всевышнему на родном языке — на чеченском, на том языке, на котором её учила молиться мать. Она не просто забыла прошлое — она переварила его, переосмыслила, отпустила. Джамиля приняла его как испытание от Аллаха. И вышла из него победителем.
— Как я рада тебя видеть! — воскликнула Ясмина, рассматривая подругу. — Ты так изменилась! Выглядишь потрясающе.
— Правда? — смутилась Джамиля.
— Честное слово! Ты поправилась немного, и это тебе идёт. Раньше ты была слишком худой. А сейчас — кровь с молоком!
Джамиля улыбнулась. Она и сама замечала, что набрала немного веса. После всех переживаний она наконец начала нормально есть, перестала мучить себя бессонными ночами.
— Знаешь, — сказала как-то Ясмина, когда они сидели в парке на скамейке, — ты сильная. Не каждая смогла бы пройти через то, через что прошла ты. И выйти из этого с улыбкой.
— Я не вышла с улыбкой, — честно ответила Джамиля. — Я выла. Долго. А потом просто поняла, что если я продолжу плакать, то утону в своих слезах.
— И что тебя спасло?
— Молитва, — тихо сказала Джамиля. — Я поняла, что всё в руках Всевышнего. И если Он дал мне это испытание, значит, я смогу его вынести. А если я вынесу его достойно, Он дарует мне счастье. Я поверила в это. И оно пришло.
Ясмина обняла её.
— Ты молодец. Я горжусь тобой.
Но не только подруга помогала Джамиле прийти в себя.Семейные дела тоже начали налаживаться. Постепенно, шаг за шагом, жизнь возвращалась в нормальное русло. Но в доме всё равно было пусто. Особенно без отца.Его стул за обеденным столом всегда оставался свободным. Никто не садился на него — это было негласное правило, которое они соблюдали все вместе. Иногда Джамиля ловила себя на том, что поворачивает голову, чтобы сказать отцу что-то, и замирает, вспоминая, что его больше нет.Мать Раиса тяжело переживала потерю мужа.Она не могла прийти в себя после его смерти. Днём она держалась, занималась хозяйством, готовила еду, разговаривала с соседями. Но ночью, когда дом погружался в тишину, она плакала. Джамиля не раз просыпалась от глухих рыданий, доносившихся из материнской комнаты.
Однажды ночью Джамиля не выдержала. Она встала, накинула халат и тихонько постучала в дверь матери.
— Мам, можно?
Раиса всхлипнула, вытерла слёзы и ответила дрожащим голосом:
— Заходи, доченька.
Джамиля вошла. Мать сидела на кровати, сжавшись в комочек. В руках она держала старую фотографию отца — ту самую, где он улыбался, молодой и счастливый.
— Мам, ну что ты? — Джамиля села рядом и обняла её за плечи. — Ты опять плачешь?
— А как мне не плакать? — голос Раисы дрожал. — Я думаю... думаю, не будет ли мне трудно растить вас одной? Без его помощи? Я же одна теперь. Совсем одна.
Джамиля крепче прижала мать к себе.
— Мама, послушай меня. Надо надеяться на Всевышнего. Всё от Всевышнего. И эта жизнь, и эта смерть — всё по Его воле. Мы не знаем, почему Он забрал отца именно сейчас. Но мы знаем, что Он не даёт испытаний, которые мы не можем вынести. Мы справимся, мама. Я обещаю тебе.
Раиса подняла на неё глаза, полные слёз.
— Ты правда так думаешь?
— Я знаю это, — твёрдо сказала Джамиля. — Мы справимся. Вместе. Ты, я, Муслим.
Мать вытерла слёзы и слабо улыбнулась.
— Спасибо тебе, доченька.
С той ночи Раиса стала понемногу оттаивать. Она всё ещё тосковала по мужу, но уже не позволяла тоске поглотить себя целиком.
Дни шли своим чередом. И вот наступил тот самый вечер, когда вся семья собралась за обеденным столом.
В доме вкусно пахло едой. На столе стоял горячий плов с горой мяса, свежие лепёшки, несколько видов салатов, зелень, сметана, соленья. Посередине стола возвышался большой чайник с ароматным чаем, а рядом — тарелка со сладостями: халвой, чак-чаком и пахлавой.
За столом сидели трое: Муслим, Раиса и Джамиля. Вся семья была в сборе.
Муслим сидел напротив матери, рядом с ним — сестра. Он был спокойным, улыбчивым, что-то листал в телефоне, но при этом успевал отправлять в рот кусочки плова. Раиса хлопотала вокруг стола, то пододвигая одну тарелку, то переставляя другую.
— Бисмиллях, — произнесли они все вместе и начали трапезу.
Джамиля заметила, что мать сегодня какая-то особенно оживлённая. Она то и дело поглядывала на Муслима, потом переводила взгляд на Джамилю и загадочно улыбалась.
— Мам, ты чего такая весёлая? — спросила Джамиля, откусывая кусочек лепёшки.
— А что мне быть грустной? — уклончиво ответила Раиса. — Вы оба дома, я наготовила, всё вкусно. Почему бы не быть весёлой?
— Ну да, — протянула Джамиля, но чувствовала, что мать что-то скрывает.
Муслим сидел и улыбался в телефон. Джамиля покосилась на него. Обычно брат был сдержанным, малоразговорчивым, вечно занятым своими делами. Но сегодня он сидел с ними, улыбался и даже не торопился убежать в свою комнату. Это было странно.
— Кушайте! — воскликнула Раиса, вставая со своего места. Она взяла тарелку с пловом и поставила её прямо перед Муслимом. — Никто не ест это всё, кроме вас. Давай, Муслим, ешь!
— Мам, ну куда столько? — засмеялся Муслим и попытался отодвинуть тарелку обратно. — Я уже наелся.
— Мама хочет, чтобы ты немного потолстел, — вмешалась Джамиля, возвращая тарелку на место перед братом. — Ешь давай, не спорь с матерью.
— И так курицам выбросят эту еду, если вы не поедите! — подхватила Раиса, пододвигая к детям тарелки с салатом. — Поэтому не стесняйтесь, ешьте. Вы же дома!
— Мам, садись ты уже, — Джамиля потянула мать за рукав, усаживая её обратно на стул. — Давай вместе покушаем. Если мы что-то захотим, мы сами возьмём.
— Кто знает, — с сомнением сказала Раиса, но всё же села и взялась за ложку.
После ужина пили чай. Муслим допил свою чашку, встал и сказал, что ему нужно к другу.
— Я ненадолго, — бросил он уже в дверях.
— Хорошо, сынок, — кивнула Раиса и улыбнулась ему вслед.
Джамиля заметила эту улыбку. Слишком тёплую, слишком... загадочную.
— Мама, — спросила она, когда за братом закрылась дверь, — что вы смеётесь? Я же вижу, вы что-то знаете.
Раиса отложила ложку на стол, откинулась на спинку стула и посмотрела на дочь с хитрым прищуром.
— Джамиля, — сказала она, выдерживая паузу, — хочешь новость?
— Какую? — насторожилась Джамиля.
— А ты угадай, доченька!
— Мама, у меня и так голова не работает, — Джамиля шутливо постучала себя по виску. — После всего, что было, мои мозги вообще отказываются соображать. Сами знаете, сколько я пережила. Так что не томите, говорите уже.
— Ладно, скажу, — Раиса широко улыбнулась и сделала паузу, наслаждаясь моментом.
— Так что? — не выдержала Джамиля.
— Тише, тише, не торопи меня. Так вот... твой брат Муслим...
— Мой брат Муслим? — переспросила Джамиля. — И что с ним?
Раиса выдержала эффектную паузу и выпалила:
— Он женится!
Джамиля замерла. А потом лицо её расплылось в широкой улыбке, и она прикрыла рот ладонью от неожиданности.
— Мама, ты серьёзно?! — воскликнула она, не веря своим ушам.
— Конечно, серьёзно, — рассмеялась Раиса. — Я бы не стала шутить насчёт такого.
— Мама!!! — Джамиля вскочила со стула и захлопала в ладоши. — Это же... это же отлично! Поздравляю! А когда? Когда свадьба?
— Очень скоро, — ответила Раиса, сияя от счастья. — У меня будет ещё одна дочь.
— Да пусть так и будет! — подхватила Джамиля. — Аллах даст, будет хорошая невестка. А когда именно свадьба? И как её зовут?
— На следующем месяце. Старейшин наших мужчин отправили к ним домой, чтобы поговорить с её семьёй. И они согласны.
— Ого! — Джамиля присела обратно на стул, подавшись вперёд. — А сколько лет они уже общались? Я даже не знала, что у Муслима кто-то есть.
— Они общались шесть лет, — сказала Раиса. — Шесть лет, представляешь? Познакомились ещё когда она училась в школе.
— Шесть лет?! — поразилась Джамиля. — И всё это время он молчал? Ну братец, ну даёт. А как её зовут?
— Айша.
— Айша... — повторила Джамиля, пробуя имя на вкус. — Красивое имя. Очень красивое.
Она откинулась на спинку стула и посмотрела на мать. Раиса улыбалась — искренне, тепло, по-настоящему. Впервые за долгое время на её лице не было грусти.
— Мама, я так рада, — тихо сказала Джамиля.
— Я тоже, доченька. Я тоже.
Они посидели ещё немного в тишине, вдвоём, каждая со своими мыслями. Раиса думала о сыне, о его будущей жене, о том, как будет знакомиться с ней, как готовиться к свадьбе. Джамиля же думала о том, что жизнь потихоньку налаживается.
И пусть стул отца пустовал за этим столом. И пусть его не было рядом.
Но жизнь продолжалась.
А значит, надо было жить.
***
Из дневника Джамили...
«Я снова сижу здесь, на холодном линолеуме кухни, прижавшись спиной к шершавому дереву шкафа. В доме тишина. Перед глазами, гора немытой посуды в раковине, немой свидетель моего бессилия. У меня нет сил даже поднять руку, не то что навести порядок в этой жизни, которая окончательно превратилась в руины.
Я смотрю на свои ладони, на свои израненные ноги... Эти шрамы...Ох да...
Врачи говорят, что кожа затянется, но я-то знаю правду, мои раны проросли глубоко в кости, в самую душу. Они ноют каждую секунду, напоминая о том, что я — сломанная вещь.
Я — ходячая катастрофа, хроническая проблема для каждого, кто делает ошибку, пытаясь быть со мной рядом. Господи, в чем мой грех? Кого я так смертельно обидела, кому перешла дорогу, что теперь судьба вырывает из меня куски сердца, не давая ни минуты покоя? Я не знаю, как мне нести этот груз дальше. Позор моего замужества липнет к коже... Где же та девочка? Где та светлая, наивная Джамиля, которая возвращалась из школы, чувствуя себя центром вселенной? Я помню её... Она шла по улице, и ветер запутался в её волосах, а в груди теплилось знание: есть человек, который любит её больше жизни.
Как же я была тогда слепа и счастлива. Это счастье теперь приходит ко мне по ночам...
Я чувствую запах тех роз... Он ведь приносил их каждый день, несмотря на то, что знал: моя мать никогда не примет его, она сожжет эти цветы вместе с моими мечтами. Мама увидит... я не могу взять их домой, я боюсь, шептала я, пряча лицо в ладонях. А он... он никогда не злился. Он только смотрел на меня с такой бесконечной нежностью, от которой замирало дыхание. Он медленно опускал букет прямо на пыльную землю у моих ног и говорил: Тогда пусть они цветут здесь, Джамиля. Я принес их не для того, чтобы они стояли в вазе, а чтобы ты знала, ради твоей улыбки я готов на всё.
Вспоминаю это, и мне хочется кричать. Если бы я могла вернуться в тот день, когда мы впервые встретились... я бы убежала. Я бы прошла мимо, закрыв глаза, лишь бы не знать этой любви, которая в итоге меня и погубила. Боже, как же жестоко я ошибалась раньше. Я помню, как в школьном туалете подруги плакали, размазывая тушь по щекам, и жаловались, что их бросили парни. Я слушала их и... я смеялась. Мне казалось это таким глупым, таким мелким. Как можно так убиваться из-за любви? думала я, горделиво вскидывая голову. Я считала себя сильнее их. Я не понимала, как любовь может медленно убивать, как она выжигает человека изнутри, оставляя лишь пепел. Теперь я стою на их месте, только мои слезы гораздо солоней, а пропасть подо мной гораздо глубже. Я закрылась на замок. Мама ходит за дверью, я слышу её шаги, и каждый шорох заставляет меня сжиматься от ужаса. Я не хочу, чтобы она видела, во что превратилась её дочь.Я всё еще люблю тебя. Это моя самая большая тайна и мое самое страшное проклятие. Но сегодня я ставлю точку. Я отпускаю тебя не потому, что разлюбила, а потому, что во мне больше ничего не осталось, я выгорела дотла. Спасибо тебе за то, что ты сделал. Ты сорвал с меня эти розовые очки, ты показал мне, какими жестокими и коварными могут быть люди. Ты научил меня видеть мир таким, какой он есть, холодным и беспощадным.
Но я никогда не была так слепа и одинока, как в этот момент, сидя на полу в этой темной, душной кухне...
«Глаза открыты. Но шрамы... шрамы останутся со мной навсегда».
***
Встречая старых друзей, мы видим не только их повзрослевшие лица, но и отражение тех школьных лет, которые навсегда остались в нашей памяти.
В один из вечеров я сидела в кафе и пила кофе, а рядом сидела моя подруга Ясмина. Она же держала чашку чая напротив меня, закручивая ложку в блюдце: то смотрела в окно на двор, то кружила ложку от скуки, потому что её телефон был без зарядки.
Пока мы сидели и болтали, я встала на минуту, чтобы привести в порядок столик: взяла поднос, поставила на место салфетки и убрала со стола кружки, не дожидаясь, пока их заберут официанты. Официантка поблагодарила меня за это, сказала, что это её работа, и сама бы убрала. Но я улыбнулась ей в ответ и сказала, что это пустяк, а она в ответ: «Это твоё хорошее воспитание, девушка». Я вернулась к столику, где сидела Ясмина.
Ясмина — моя давняя школьная подруга.Я помнила её как школьницу с двумя длинными косичками, зелёными глазами и такой белоснежной кожей, будто она никогда не выходила на улицу в пору взросления.
— А есть ли тут вообще зарядное устройство для телефона? — спросила Ясмина.
— Думаю, да. Надо попросить, — ответила я и тут же попятилась к краю стола, но Ясмина остановила меня.
— Садись, я сама! — ответила она и тут же отодвинула свой стул.
— Я подожду, — произнесла я, возвращаясь к окну, ведь я не привыкла увлекаться телефоном.
Пока я сидела и размышляла о жизни, распределяя в голове свои хорошие и плохие моменты, вдруг напротив меня остановилась группа девушек и пристально уставилась на меня, будто изучали каждую черту лица. Я заметила это, хотя и не смотрела в их сторону в ответ.
— Джамиля? — прошептала одна из девушек, её голос едва подрагивал.
Я медленно подняла взгляд и встретилась с её взглядом. Она стояла ближе, чем казалось на первый взгляд.
— Ты Даудова Джамиля? — спросила другая девушка, сжимая сумку.
— Да... — ответила я, и в слове проскользнула дрожь, потому что внутри всё ещё мелькали воспоминания о школьных днях и о том, что было между нами тогда.
Она сделала ещё один шаг вперёд и, наконец, заговорила с мягким, неуверенным тоном:
— Я думала, что ты здесь, но не решалась подойти. Ты помнишь меня?
— Конечно помню, — произнесла я, давая себе разрешение вспомнить без боли и обиды. — Раяна, мы учились в одном классе, верно?
Я не торопила её ответ, позволив ей найти нужные слова, которые могли бы возместить годы разлуки.
— Ты помнишь, почему мы поссорились? — спросила она.
— Не хочу копаться в прошлом на первом же свидании встречи, — ответила я спокойно, но без холодности. — Но давай сядем и поговорим. Время многое может объяснить.
Мы сели, и за окном почти уже стемнело. Я увидела, как она меняется глазами в контрасте с тем, какой она была в школе: повзрослела, возможно, многое пережила, и теперь её облик говорил не только о прошлом, но и о настоящем. Она выглядела иначе — не той девочкой с двойной косой и зелёными глазами.
— Я слышала о твоей утрате отца, — тихо сказала она после некоторой паузы, которая позволила нам всем перевести дыхание и перестроить разговор.
— Есть такое... выдохнула я, вспоминая отца, и его лицо будто снова стало перед глазами. Я чуть не расплакалась, но сдержалась, сжав пальцы на линии платья внизу стола.
— Это ужасная утрата... мне очень жаль.
— Воистину, мы принадлежим Аллаху, и к Нему наше возвращение, — ответила я и улыбнулась, вспоминая его прекрасную улыбку. Он не хотел бы, чтобы я плакала; ради отца я становлюсь сильнее каждый день, ведь так задумано Всевышним.
— Джамиля... прости меня... — тихо сказала Раяна и начала запинаться, теряться в словах. — Прости...
— Я не обижаюсь на тебя, Раяна... и давно тебя простила!
— Я... я была одержима чем-то, была наивной девушкой, которая гонялась за парнями, хотя их внимание...
— Тебя можно понять: мы тогда в одиннадцатом классе ещё были детьми, хотя и повзрослели после школы.
— Это точно. Я слышала, что ты вышла замуж... тогда хотела связаться с тобой, но не могла.
— Мы развелись давно. Я опустила взгляд в чашку с остывшим кофе. Раяна напротив меня замерла, не веря своим ушам.
— Развелись? — переспросила она осторожно. — Ты серьезно?
— Абсолютно.
Она откинулась на спинку стула, словно переваривая услышанное. В кофейне играла тихая музыка, за окном проезжали машины, а мы сидели друг напротив друга спустя столько лет.
— Я тоже слышала краем уха, но не придала значения. Думала, может, кто-то напутал. Ты же всегда казалась такой... счастливой.
— Внешность обманчива, Раяна.
— А что случилось такого? — она подалась вперед, положив локти на стол. — Если не хочешь — не говори. Но если хочешь выговориться... я здесь.
Я вздохнула, помешивая ложечкой кофе.
— Не всегда хорошие люди хороши, Раяна. Понимаешь?
— Что? — она приподняла бровь, не уловив сути.
— Просто говорю: человек, которого все вокруг считают хорошим, о ком отзываются достойно, — я подняла на нее глаза, — вовсе не обязательно хороший внутри. А я просто поверила. Поверила в красивую картинку. В слова. В обещания.
Раяна молчала. Она смотрела на меня так, как смотрела в школе, когда я рассказывала ей свои секреты на задней парте. — Мне тебя жаль... — тихо сказала она. — Знаешь, как я себя казнила? За то, что несла тебе бред тогда? За то, что рассталась с тобой из-за какой-то глупости?
— Ничего бывает... — я пожала плечами.
— Нет, не "ничего". Я столько раз хотела тебе написать. Столько раз брала телефон и откладывала. Думала: "А что я скажу? Она меня пошлет". Боялась, что ты не захочешь меня слышать.
— Я бы ответила, — честно сказала я.
— Правда?
— Правда.
Раяна отвела взгляд, потом достала из сумочки платок и промокнула глаза. Я заметила, как дрожит ее рука.
— Прости меня, — выдохнула она. — За все. За ту глупость. За то, что не пришла мириться первой. За то, что позволила гордости встать между нами.
— Ты уже извинилась, — мягко сказала я. — Хватит.
— Нет, не хватит. Я должна была сказать это лично.
Повисла пауза. Официантка подошла к нашему столику:
— Принести вам что-нибудь еще? У нас есть свежие круассаны, чизкейк...
Я посмотрела на Раяну.
— Будешь что-то?
— Нет, спасибо, — ответила она официантке. — Может, попозже.
— Хорошо, — официантка отошла.
Раяна снова посмотрела на меня. — Ты так и не сказала, что именно случилось. Если хочешь молчать — я пойму.
— А что говорить? — я пожала плечами. — Встретила, поверила, обожглась. Бывает. Жизнь.
— Ты сильная, — сказала она. — Ты всегда была сильной. Я помню, как ты в школе заступалась за меня, когда меня дразнили. Помню, как ты таскала мне учебники, когда я болела. Ты никогда не бросала меня.
— И ты меня не бросала, — улыбнулась я. — Пока...
— Пока я сама все не испортила, — закончила она за меня.
Мы помолчали. За соседним столиком смеялась компания молодых людей. Кто-то заказал ароматный чай. Жизнь вокруг шла своим чередом.
Раяна вдруг улыбнулась: — А помнишь нашу учительницу по литературе? Как она нас ругала за то, что мы болтаем на уроках?
— А помнишь, как мы прятали ее указку? — рассмеялась я. — Она тогда полурока искала ее, а мы делали вид, что читаем учебник.
— Ох, если бы она узнала... — Раяна закрыла лицо руками, смеясь.
— Она знала, — сказала я. — Она просто делала вид, что не знает. Помню, как после урока она подошла ко мне и сказала: Вы с Раяной как два воробья. Друг без друга не можете, но и сидеть тихо не умеете.
— Правда? — Раяна округлила глаза.
— Честно.
Она покачала головой, улыбаясь.
— Как же я скучала по нашим разговорам...
— И я.
Снова пауза. Я сделала глоток кофе и посмотрела в окно. По улице проходили люди, кто-то спешил, кто-то прогуливался с коляской.
— Красиво здесь, — сказала она. — Тихо, уютно. Я редко выбираюсь в такие места. Все работа, дом, работа, дом.
— А чем ты занимаешься?
— Работаю в бухгалтерии. Скучно, но стабильно. А ты?
— Я дизайнером.
— Свободная птица? — улыбнулась она.
— Можно и так сказать.
Раяна задумчиво помешала свой чай.
— Знаешь, я иногда думаю: как сложилась бы моя жизнь, если бы я тогда не послушала родителей, если бы пошла учиться туда, куда хотела...
— А куда ты хотела?
— На актрису. Глупо, да?
— Почему глупо? Мечта есть мечта.
— Мама сказала: Это несерьезно... И я пошла на экономиста. Сейчас вот сижу в офисе, считаю чужие деньги, а в душе... пустота.
Она замолчала, уставившись в чашку.
— Но ты же замужем, у тебя есть ребенок. Разве это не счастье?
— Счастье, — кивнула она. — Я люблю дочку. И мужа люблю, хоть и не сразу. Но иногда думаю: "А что, если?"
— Думать — не вредно, — улыбнулась я. — Вредно жалеть.
Она подняла на меня глаза. — Ты права. Наверное, права.
Я заметила, что Раяна смотрит на меня как-то иначе. Словно хочет спросить о чем-то, но не решается.
— Ты что-то хочешь сказать? — спросила я.
— Я... — она запнулась. — Ты не думай, я не лезу. Просто...
— Говори.
— А что с Исламом? Вы еще общаетесь?
Вопрос ударил наотмашь. Я почувствовала, как внутри все сжалось, но постаралась сохранить спокойное лицо.
— Нет, — выпалила я, может быть, слишком быстро.
— Совсем? — уточнила она.
— Совсем.
— Давно расстались? Я слышала, что вы после школы тоже общались. Мне кто-то говорил, что вас видели вместе пару лет назад.
Я отвела взгляд. — Да, было. Но это в прошлом.
— Понятно... — она помолчала. — Я не задаю лишних вопросов, да?
— Нет! — я постаралась улыбнуться. — Можешь спрашивать что угодно. Если найдется ответ — я отвечу.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Она задумалась, покручивая ложку в руке.
— Знаешь... я хотела спросить тебя кое о чем.
— О чем? — насторожилась я.
— Ты только не обижайся.
— Не буду. Говори.
— Думаю... — она помедлила. — Думаю, у твоего бывшего, у Ислама, уже есть ребенок.
Внутри меня что-то оборвалось. Я почувствовала, как кровь прилила к лицу, а потом резко отхлынула. В ушах зашумело.
— Да? — я заставила себя улыбнуться. Улыбка вышла кривой, неестественной. Я знала это, но не могла ничего с собой поделать.
— Ты в порядке? — спросила Раяна, вглядываясь в мое лицо.
— Да, все хорошо. Просто... неожиданно.
— Прости, если я сказала что-то не то. Я не хотела тебя расстроить.
— Нет-нет, все нормально. — я махнула рукой. — Расскажи, что ты видела.
— Ну, я несколько раз видела его на улице родственников моего мужа. Он шел с маленьким мальчиком. Такой карапуз, смешной. Они шли за руку, Ислам ему что-то рассказывал, ребенок смеялся.
Я представила эту картину. Представила его с ребенком. С другим ребенком. Не нашим. Сердце сжалось до боли.
— Мило, — выдавила я.
— Ты уверена, что хочешь об этом говорить? — осторожно спросила Раяна.
— Да, — соврала я. — Мне интересно.
Она помолчала, словно решая, стоит ли продолжать. — Ну... я подумала, раз он с ребенком, значит, он женат. Или хотя бы в отношениях.
— Логично, — кивнула я, чувствуя, как к горлу подкатывается ком. Мне хотелось заплакать. Хотелось убежать. Хотелось закричать: Зачем ты говоришь мне это? Я все еще люблю его! Зачем ты разбиваешь меня снова?
Но я сидела и улыбалась. Как дурочка. Фальшиво. Пусто.
— Ты замужем?! — спросила я, чтобы перевести тему. — Глаза мои, наверное, округлились слишком наигранно.
— Хым... — она усмехнулась. — Конечно! Мое время уже ушло.
— В каком смысле ушло? — не поняла я.
— Ну, мне уже не шестнадцать. В нашем обществе девушка после двадцати пяти считается... старой для замужества. Сама знаешь.
— Глупости, — фыркнула я.
— Глупости, но так принято, — пожала она плечами.
— Я уже два года замужем, — сказала Раяна, отсмеявшись. — Дочка есть, ей годик. Алия.
— Красивое имя. Дай Аллах сохранит ее.
— Аминь.
— А когда ты вышла замуж? Почему не сказала? Мы же могли хотя бы переписываться.
— После школы вышла. Сразу, как только исполнилось восемнадцать. Родители заставили.
— Заставили? — переспросила я. — Как это?
— Ну, нашли жениха, сказали: Выходи, это хорошая партия. Я и вышла. Не спорила.
— А ты не любила его?
— Сначала нет, — честно ответила она. — Я вообще не знала, что такое любовь. Думала, что это когда тебя не бьют и кормят. А потом... потом привыкла. И полюбила. Смешно, да?
— Нет, — я покачала головой. — Это нормально. Любовь приходит по-разному.
— А ты? — спросила она. — Ты любила Ислама?
Прямой вопрос. В лоб. Я не ожидала.
— Я... — я запнулась. — Да. Любила. Очень.
— И сейчас?
Я промолчала. Ответ был слишком болезненным.
— Прости, — сказала Раяна. — Я не должна была спрашивать.
— Ничего, — выдавила я.
Снова пауза. Я смотрела в окно. За ним проезжали машины, люди спешили по своим делам. А я сидела и чувствовала, как старая рана открывается заново.
— Знаешь, — вдруг сказала Раяна. — Я давно хотела извиниться перед тобой. Не только сегодня. А вообще — за все годы. За то, что не писала. За то, что не искала. За то, что позволила времени стереть нашу дружбу.
— Ты уже извинилась, — напомнила я.
— Я знаю. Но мне сказали, что вы улетели куда-то. Я искала тебя, честно. Но никто не знал, куда именно.
— В Москву, — ответила я. — На лечение отца.
— Он болел?
— Да. Рак. Мы боролись два года.
— И как? — осторожно спросила она.
— Он умер, — тихо сказала я. — Полгода назад.
Повисла тишина. Тяжелая, вязкая.
— Мне очень жаль, — прошептала Раяна.
— Спасибо.
Она протянула руку через стол и сжала мою ладонь.
— Ты держишься?
— Стараюсь.
— Если захочешь поговорить — я здесь. Теперь я никуда не убегу.
— Спасибо, — я улыбнулась. Искренне, впервые за весь разговор.
Раяна посмотрела на часы, потом снова на меня.
— Ты уверена, что не хочешь есть? Я могу заказать нам что-нибудь. Посидим еще.
— Нет, правда, не надо.
— Ну, как знаешь.
Я замолчала, но внутри бушевал ураган. Мысль, которую я гнала от себя, наконец вырвалась наружу.
— А когда он женился? — спросила я тихо.
— Кто? — она подняла бровь.
— Ты знаешь, о ком я.
— Ты про Ислама? — уточнила она.
— Да.
— Честно? Я не знаю. Просто вижу его с малышом на улице. Ребенку, наверное, около года. Они гуляют вместе, играют, смеются. Он выглядит счастливым.
Я кивнула, сглатывая ком в горле.
— Понятно.
— Ты в порядке?
— Да. Просто... неожиданно.
Она вздохнула.
— Если хочешь, я больше не буду об этом.
— Нет, все хорошо. — я заставила себя улыбнуться. — Хорошо, что он нашел свою любовь.
— Он же взрослый мужчина, видный парень. Логично, что он женился.
— Да, ты права.
— Его время женитьбы уже пришло. И детей завести — тоже.
— Ты права.
— Может, перекусим все-таки? — спросила я, надеясь сменить тему.
— Нет, — она покачала головой. — Мой муж пришел за мной.
Она встала, поправила платье, взяла сумку.
— Спасибо тебе, что поняла меня. Что выслушала. Я... я клянусь тебе, ночами не спала, вспоминая, как мы поссорились. Как я наговорила глупостей. Как мы не поняли друг друга.
— Такое бывает. Дружба без ссор — не дружба, — я выдавила улыбку.
Моя шутка была глупой, но Раяна улыбнулась в ответ. Она подошла, обняла меня крепко, как в старые времена. Я почувствовала ее тепло, ее запах — те же духи, что и в школе.
— Не пропадай, — шепнула она.
— И ты.
Она отпустила меня, повернулась и вышла из кофейни. Я смотрела, как она садится в черную машину, как машина трогается и исчезает за поворотом.
Я осталась одна. Так прошел день. Я вернулась домой, закрылась в своей комнате на ключ. Мамы не было, и это было хорошо. Она не должна была видеть меня в таком состоянии. Слова Раяны звучали в голове. Снова и снова. Я рухнула на кровать и разрыдалась. Слезы текли сами, остановить их было невозможно. Я выла в подушку, боясь, что кто-то услышит.
Я так боялась вернуться в это состояние. В эту пустоту. В эту боль.
Я сама разорвала цепь между нами. Я сама поставила точку. Я должна принять свое решение.
Но как?
Как он смог жениться? Когда? Почему я не знала?
Мысли кружились вихрем, не давая покоя. Я пыталась остановить их, но они были сильнее меня. Я не знаю, почему сердце снова тянется туда, откуда я ушла. Туда, куда не хочу возвращаться. Ведь я столько раз обещала маме, что больше не совершу той ошибки. Что не встречусь с ним снова.
Но сердцу не прикажешь. Оно помнит. Оно болит. Оно ждет.
Того, чего уже никогда не будет...