38 глава
Вскоре Ахмед и Джамиля официально подали документы на развод. Несмотря на всю ту злость и обиду, что накопились между ними, Ахмед при последней встрече нашел в себе силы сказать последние слова. Он посмотрел на неё и произнес: «Прости меня! Но больше не проси у меня денег, это будет нечестно. Ты ведь всё равно мне ничего не дашь взамен». На этом их общение закончилось. После развода Джамиля больше никогда его не увидела.
Бывшая свекровь Джамили не упускала ни единой возможности очернить её имя. Стоило только любопытным соседям или знакомым завести разговор и спросить: «А где же ваша невестка? Почему её не видно?», как женщина тут же менялась в лице и начинала свой привычный монолог, полный обиды и критики.
Она не пыталась смягчить углы и отвечала прямо, с нескрываемым злорадством:
— Мой сын наконец-то выставил её за дверь, и правильно сделал! Эта девушка не принесла в наш дом ничего, кроме хаоса. Она буквально разрушила весь наш семейный уклад. Представляете, она совершенно не знала, что такое режим и обязанности. Утром её было не добудиться — она спала до обеда, в то время как в порядочных домах невестки встают с рассветом. Зато по ночам она часами просиживала перед телевизором, ведя праздный образ жизни.
Женщина демонстративно вздыхала, показывая, как тяжело ей пришлось в эти два года: — По дому она не делала ровным счетом ничего. За всё время, что она у нас жила, она, кажется, даже руки водой не намочила, чтобы хоть тарелку за собой помыть. Всё лежало на моих плечах. Я, будучи свекровью, по всем законам и традициям должна была отдыхать и принимать заботу от младших, а вместо этого сама мыла посуду, убирала и готовила. Она жила у нас как гостья в гостинице, а не как жена моего сына. Разве это невестка? Это недоразумение.
В завершение своего рассказа она обычно добавляла с уверенностью в голосе: — Мы только вздохнули с облегчением, когда избавились от неё. Теперь мы будем искать сыну настоящую жену — хозяйственную, уважительную и работящую, которая знает своё место в доме и будет ценить нашу семью, а не разрушать её своей ленью. Таких, как Джамиля, нам в доме больше не нужно.
***
Жизнь редко дарит нам передышку надолго. Как только Джамиля начала приходить в себя, как только она поверила, что всё налаживается, судьба нанесла новый удар. Её отец по-прежнему был серьёзно болен. Он болел уже давно. Диагноз поставили ещё до её замужества, но тогда болезнь не казалась такой страшной. Врачи говорили, что есть шансы, что нужно лечиться, что операция может помочь. Но операция стоила дорого. Очень дорого.
И вот, когда Джамиля наконец освободилась от оков брака, когда появилась надежда, что она сможет работать и зарабатывать, что она сможет помочь семье, — наступило небольшое улучшение. Отец начал понемногу приходить в себя.
Это было чудом, настоящим чудом. Он стал открывать глаза, узнавать родных, даже пытался шутить. Джамиля сидела у его кровати в больнице, держала его за руку и плакала от счастья.
— Всё будет хорошо, папа, — шептала она. — Я теперь свободна. Я буду работать. Я найду деньги. Мы тебя вылечим. Только держись, пожалуйста.
Он слабо сжимал её пальцы в ответ. В его глазах теплилась жизнь. Семья надеялась, что самое страшное позади!
Но судьба распорядилась иначе... Шли дни. Улучшение оказалось временным. Организм отца был слишком ослаблен многолетней болезнью. Врачи собирали консилиум, делали анализы, смотрели снимки. И наконец вынесли вердикт: для окончательного выздоровления требовалась дорогостоящая операция.
Джамиля пришла к главному врачу. Кабинет был прохладным и стерильным. Врач сидел за столом, перебирая бумаги, даже не поднимая на неё глаз.
— Сколько это стоит? — спросила она тихо.
Врач назвал сумму.
У Джамили подкосились ноги. Она оперлась рукой о стену, чтобы не упасть. Это была астрономическая сумма. Таких денег у неё не было. У её семьи не было. После развода она осталась практически ни с чем. Ахмед ничего ей не оставил. Свекровь забрала всё, что можно было забрать.
— Может, можно оформить рассрочку? — спросила она, с трудом подбирая слова. — Или кредит? Я буду работать, я отдам...
— Милая, — перебил её врач, снимая очки и устало потирая переносицу. — Я понимаю твоё положение. Правда понимаю. Но мы здесь зарабатываем свой хлеб честным трудом. Больница — не благотворительная организация. У нас есть зарплаты, расходы, счета. Мы не можем делать операции бесплатно. Без оплаты — никак.
— Но если я буду платить частями... — попыталась она снова.
— Частями — не получится, — отрезал он. — Оборудование дорогое. Материалы. Врачи. Всё нужно оплачивать сразу. Я ничем не могу тебе помочь.
Она вышла из кабинета, чувствуя, как мир рушится вокруг неё. Коридоры больницы были длинными и пустыми. Пахло лекарствами и хлоркой. Где-то плакал ребёнок. Где-то катили каталку. Жизнь продолжалась, но для Джамили она словно остановилась. Она дошла до палаты отца. Постояла у двери, не решаясь войти. Потом всё же открыла её.
Отец лежал на кровати, бледный и худой. Он спал. Дыхание было неровным, прерывистым. Джамиля подошла ближе, села на стул и взяла его руку в свои ладони.
Она сидела так до самого вечера. Пока медсестра не пришла делать уколы. Тогда она поцеловала отца в лоб и вышла.
А ночью его не стало...
Наступила суббота, утро 22-го октября. Это был день, когда отец Джамили скончался, так и не выйдя из комы. Он ушел, не успев сказать ни слова дочери, которая до последнего момента молилась о его спасении. «У Всевышнего свои планы на нас, если так суждено — значит, так надо», — постоянно повторяла она себе, пытаясь найти хоть какое-то утешение в своей вере.
Утро, четыре часа ровно.
***
— Джамиля! Вставай! — Раиса вцепилась в кофту спящей дочери и начала сильно трясти её. Она плакала навзрыд, её руки дрожали. Раиса больше не была той сильной женщиной, которую знали дети; Эмоции, которые она так отчаянно пыталась сдержать последние дни, теперь прорвали внутреннюю плотину и хлынули на неё неодолимой, бушующей рекой.
Она вцепилась в кофту спящей Джамили с такой неистовой силой, будто пыталась удержаться за саму жизнь, которая в этот момент ускользала сквозь пальцы. Её руки дрожали, пальцы побелели. Она трясла дочь, вырывая её из уютного забытья сна, не потому, что хотела напугать, а потому, что эта ужасная новость выжигала её изнутри, и она больше не могла нести это бремя в одиночку.
Джамиля вскочила, ничего не понимая. — Что... что случилось? Мама?! Она округлила глаза от шока, когда увидела в дверях брата. Муслим стоял в слезах. Она впервые видела, чтобы брат плакал так сильно, не скрывая своего горя.
Сколько бы Джамиля ни спрашивала мать, та не могла ничего ответить от истерики. Раиса просто рухнула на постель и продолжала рыдать. Тогда Джамиля повернулась к брату, надеясь услышать хоть что-то от него, но Муслим тоже молчал. Его силы иссякли, и он просто опустился прямо на пол.
— Брат! Что случилось? — Джамиля села рядом с ним на пол и крепко обняла его, пытаясь успокоить, хотя у самой сердце уже замирало от дурного предчувствия.
— Твой отец умер! Умер! — наконец выкрикнула мать, с трудом усаживаясь на постели. Она рыдала так громко, как будто её резали заживо.
— Мама... нет... — воздух в легких Джамили внезапно закончился. Она почувствовала, как земля уходит из-под ног. — Нет! Нет! Нет! Этого не может быть! Нет!
Она начала исступленно качать головой, закрывая уши руками, пытаясь изгнать эти страшные слова из реальности. Но реальность наступала неумолимо.
— Отец! Отец! Отец! закричала она еще громче матери.
— Это правда, сестра... — Муслим поднял на неё глаза, красные, полные невыносимой муки. — Он ушел вчера ночью...
— Как ты можешь это произносить?! Замолчи! Молчи, Муслим! — она ударила его по плечу, будто физическая боль могла заглушить ту, что рвала её душу.
Муслим резко схватил её за плечи, встряхнув, пытаясь вернуть в реальность, хотя сам едва держался в сознании.
— Вставай! Нам нужно в больницу! Сейчас, пока еще есть время, пока там не началась эта страшная очередь... Вставай, мы должны забрать его!
Раиса тут же поднялась и распахнула дверь.
— Машину! Быстро! Муслим, заводи машину! — кричала она, мечась по комнате в поисках платков.
Джамиля, не чувствуя собственного тела, помогла матери дойти до машины. Они втиснулись на заднее сиденье, и девушка мертвой хваткой вцепилась в платье матери, пряча лицо в её коленях.
Муслим вел машину на большой скорости, и вскоре они уже были у ворот больницы.
Когда они вышли, Джамиля увидела, что мать совсем потеряла цвет лица. Она шла с опущенным взглядом, едва переставляя ноги. Муслим взял её под руку, и они маленькими шагами пошли к входу.
Они быстро поднялись на третий этаж, к палате, где лежал их отец. Но у самой двери они замерли. Джамиля подошла к окну в коридоре и тихо заплакала, уткнувшись в стекло. — Я не могу... я не могу туда зайти!
— Джамиля, так надо, — сказал Муслим, положив одну руку на подоконник. — Если ты сейчас не увидишься с отцом, то ты больше никогда его не увидишь. Понимаешь? Никогда.
— Поэтому я и не могу! Потому что это последняя встреча! Последняя! — сквозь рыдания выкрикнула она.
— Идем, я помогу тебе... идем, — Муслим взял её под руку и буквально завел в палату.
Каждый шаг давался ей с трудом, словно ноги были налиты свинцом.
В палате находился врач. Это был мужчина средних лет, высокий, с усталым, изрезанным глубокими морщинами лицом. Его густая, коротко подстриженная борода с заметной сединой придавала ему вид человека, который видел слишком много людской боли. Он задумчиво вертел в руках авторучку.
— Пришли... — тихо произнес он.
— Заходите. Тело можно забирать для похорон, — продолжил он, когда они робко шагнули внутрь. — Мы пытались дозвониться до вас со вчерашнего дня, но... — он тяжело вздохнул, не договорив, и медленно, с каким-то обреченным жестом, стянул с рук синие перчатки, скомкав их в кулаке. — Но не смогли. Соболезную вам... Простите, что так вышло.
Не дожидаясь ответа, он бесшумно вышел, плотно прикрыв за собой дверь.
Раиса сделала шаг вперед. Её движения были медленными, похожими на движения лунатика. Она подошла к изголовью кровати и замерла, вглядываясь в лицо мужа. Он лежал неподвижно, его кожа приобрела тот восковой, пугающе-серый оттенок, который бывает только у тех, чья душа покинула тело. Черты лица заострились, став чужими, строгими, лишенными привычного тепла. Слезы беззвучно покатились по щекам Раисы, срываясь с подбородка.
— Что мы будем делать без тебя... что? — прошептала она.
Джамиля, дрожа всем телом, подошла ближе. Она смотрела на отца, пытаясь найти хоть крошечный признак жизни, хоть слабое движение груди, но он был нем и холоден. Сердце девушки пронзила острая, колючая боль.
— Нет! Нет! Только не это! — воскликнула она, зажмурившись, словно надеясь, что при открытии глаз страшная картинка исчезнет. Но реальность не изменилась. Она с глухим стоном бросилась к нему, обнимая его неподвижные плечи, прижимаясь лицом к холодной груди. — Отец! Ты не можешь! Вставай! Вставай же!
Она начала трясти его за плечи, пытаясь силой вернуть его из той бездны, куда он ушел.
— Джамиля, не надо! — Муслим, сам с трудом сдерживающий рыдания, бросился к ней, пытаясь отстранить её от тела, опасаясь, что она просто сломается от горя. — Джамиля, успокойся, прошу тебя!
Она резко оттолкнула его руки, её глаза, расширенные от ужаса и ярости, впились в лицо брата. — Как я могу успокоиться?! Как?! — закричала она, срываясь на хрип. — Как я могу успокоиться, если передо мной лежит мой МЕРТВЫЙ отец?!
Муслим отшатнулся, сделав шаг назад. Он видел её боль — страшную, дикую, неконтролируемую — и понимал: сейчас нет слов, способных унять этот пожар. Он лишь молча стоял, не в силах ни остановить сестру, ни разделить с ней эту невыносимую ношу.
Раиса медленно подошла к окну и замерла, вцепившись одеревенелыми пальцами в подоконник. За её спиной разрывался воздух от нечеловеческого, полного отчаяния крика Джамили. Дочь, обезумев от горя, вцепилась в остывающее тело отца, словно пытаясь своим теплом вернуть его обратно. Рядом с ней, бледный и осунувшийся в одночасье, стоял Муслим. Он пытался обнять сестру, шептал ей какие-то бессмысленные слова утешения, хотя сам едва держался на ногах.
Раиса смотрела вниз, во двор, с высоты третьего этажа. В голове набатом била одна-единственная мысль: «Всё кончено». Ей хотелось распахнуть это окно, закричать так, чтобы содрогнулись небеса, выплеснуть всю ту черноту, что скопилась в груди. Хотелось броситься вниз с третьего этажа и покончить с невыносимой болью. В следующий момент сознание холодно напомнило ей о религии: в исламе самоубийство — огромный грех.
И тогда пришло иное осознание: она — мать. Муж её погиб, и теперь никто не заменит его рядом. Раиса ощутила ответственность: нужно было держаться, держать дом и детей. Джамиля и Муслим — её дети, и им сейчас нужна опора. Независимо от собственных ран, от усталости и от страха, ей предстояло встать и вести их дальше. Она поняла, что должна воспитать их одна, позаботиться о будущем, о лечении ран — и о том, чтобы у Муслима была жизненная дорога, семья и стабильность, когда придёт время.
Мысли о Джамиле вновь порождали боль: Раиса вспомнила, что с ней случилось в браке, унижения, издевательства, сломленный голос дочери. Она корила себя за то, что не сумела вовремя защитить её, за те моменты, когда закрывала глаза в надежде, что всё само как‑то образуется. Самобичевание сдавливало сердце; ей было стыдно и обидно одновременно. Но вместе с упрёками появилась и твёрдая решимость: её самообвинения не помогут дочери и сыну. Лучше направить всю энергию на то, чтобы восстановить их жизнь, дать детям любовь и безопасность, которые им так необходимы.
Раиса глубоко вздохнула, стараясь собраться. Слёзы текли по щекам, но в её глазах загорелось новое, спокойное решительное пламя. Боль останется с ней долго, но сейчас её приоритет — дети. Она тихо повернулась от окна, подошла к Джамиле и Муслиму, обняла их обоих, сжавшись всем телом, и шепнула: «Мы справимся. Я с вами. Все будет хорошо! Все!»
***
Отец умер. Джамиля не могла поверить в это до самого конца. Даже когда врачи произнесли те страшные слова, даже когда она подписывала какие-то бумаги, даже когда тело отца забрали — внутри неё теплилась маленькая, отчаянная надежда, что это ошибка. Что сейчас кто-то войдёт и скажет: «Всё хорошо, произошло чудо».
Но чуда не произошло.
Отец ушёл навсегда.
Прошло несколько дней, прежде чем тело перевезли в Чечню. Родные решили, что он должен быть похоронен на родной земле, там, где покоятся его предки. Когда тело привезли, родственники сразу приступили к подготовке. Время не терпело. По законам шариата, покойного нужно предать земле как можно скорее — в день смерти или, в крайнем случае, на следующее утро. Нельзя затягивать, ибо душа усопшего должна найти покой, а тело не должно оставаться без погребения дольше необходимого.
Мужчины из числа близких родственников занялись омовением. Это ответственный и почётный ритуал. Тело отца обмывали чистой водой, читая священные молитвы.
После омовения тело завернули в саван. Белый кафан — скромная, чистая ткань, без каких-либо украшений. В исламе не принято хоронить людей в гробах. Человек пришёл в этот мир нагим и уходит таким же, неся с собой только свои дела перед Всевышним. Саван закрывает тело полностью, оставляя его в простоте и смирении.
Наступило время погребальной процессии.
Мужчины собрались у дома. Их было много — родственники, соседи, друзья отца, знакомые. Все они пришли, чтобы проводить его в последний путь. На кладбище отправились только мужчины. Так заведено в Чечне — женщины остаются дома, чтобы не нарушать тишину траура своими рыданиями. Это не значит, что им запрещено горевать. Но на кладбище идут только мужчины, чтобы читать молитвы и совершать погребение.
Джамиля стояла у окна и смотрела, как они уходят. Вереница мужчин в строгой чёрной одежде, с опущенными головами, шла молча. Солнце светило ярко, но в душе Джамили было темно. Она провожала отца взглядом, пока последний из мужчин не скрылся за поворотом.
Мать её, Раиса, сидела в углу комнаты и молчала. Она не плакала. Она просто сидела, уставившись в одну точку, и лицо её было как каменная маска...
Когда мужчины дошли до кладбища, всё происходило строго по заведённому порядку.
Могилу уже выкопали заранее, глубокую, с нишей сбоку, как того требуют исламские обычаи. Эта ниша нужна для того, чтобы тело лежало на правом боку, лицом к Мекке, и чтобы земля не давила на него сверху.
Мужчины встали рядами. Имам вышел вперёд. Все подняли руки на уровень плеч, раскрытыми ладонями к небу. Наступила та особенная, торжественная тишина, которая бывает только на похоронах.
Имам начал читать джаназа-намаз — погребальную молитву.
— Аллаху акбар, Аллаху акбар, Аллаху акбар...
Четыре такбира — четыре возвеличивания Всевышнего. Между ними имам читал молитвы о прощении, о милости, о прощении грехов усопшего. Присутствующие повторяли движения за ним — поднимали руки, опускали их, склоняли головы.
Когда молитва закончилась, тело опустили в могилу.
Двое мужчин спустились вниз. Они бережно приняли тело, завернутое в саван, и уложили его на правый бок, лицом в сторону Мекки. Под голову положили небольшой валик из земли, чтобы тело лежало естественно.
Затем нишу закрыли плитами. Сверху уложили доски и ветки, чтобы земля не просыпалась внутрь. И только после этого начали засыпать могилу землей.
Но даже в этот момент чтение не прекращалось.
И тут начался зикр.
Зикр — это поминание Всевышнего. В Чечне, как и во многих мусульманских регионах, зикр на похоронах читают особым образом, ритмично, вслух, в унисон.
Мужчины, стоявшие вокруг могилы, начали читать зикр. Голоса их сливались в один мощный, глубокий звук, который разносился далеко за пределы кладбища.
— Ля иляха илля-Ллах! — нараспев произнесли они.
«Нет бога, кроме Аллаха».
Слова повторялись снова и снова. Мужчины читали их в такт, слегка раскачиваясь вперёд-назад. Голоса их становились то громче, то тише.
— Ля иляха илля-Ллах! — снова и снова.
Гласные тянулись, звук вибрировал в груди, проникал в каждую клетку. Мужчины закрывали глаза, сосредотачиваясь на смысле произносимых слов.
Зикр продолжался несколько минут. А потом голоса начали затихать так же плавно, как и возникли — постепенно, переходя в тихий шёпот, а затем и в полную тишину.
Наступила тишина.
Землю засыпали полностью. Могила стала ровным холмиком. Кто-то из мужчин полил её водой — по обычаю, чтобы земля быстрее уплотнилась. Кто-то прочитал последнюю молитву.
И мужчины начали расходиться.
Джамиля стояла у окна и не знала, что там, на кладбище, происходило именно так. Но она чувствовала. Сердцем, каждой клеточкой своего тела она чувствовала, что отца проводили достойно.
Как положено.
Как велит ислам.
Как велит обычай предков.
Она прижалась лбом к холодному стеклу и закрыла глаза.
— Прости меня, папа, — прошептала она. — Прости, что я не смогла тебя спасти. Прости, что я не была рядом. Прости...ПОЖАЛУЙСТА! ОТЕЦ...
Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Пусть текут. Пусть выплачет всё, что накопилось.
Пусть душа тоже очистится,
как очистилась душа отца,
когда тело его омыли чистой водой и завернули в белый саван.
Пусть пройдёт время.
А пока — надо жить. С этой болью. С этой потерей. С этим обещанием,
которое она дала матери.
После похорон наступили дни траура.
Три дня.
Три долгих, мучительных дня, которые растянулись для Джамили в бесконечность.
Утром первого дня в дом начали приходить женщины. Соседки, дальние родственницы, знакомые матери — все, кто знал отца, кто уважал его при жизни. Они пришли, чтобы разделить горе семьи, чтобы помолиться за душу усопшего и поддержать родных.
Комната быстро наполнилась. Женщины сидели вдоль стен, на стульях, на коврах, кто-то стоял у порога. Кто-то принёс еду, кто-то — сладости, кто-то — воду. В Чечне принято, что родственники умершего не готовят сами в первые дни траура, это делают соседи и друзья, чтобы облегчить семье горе.
Джамиля сидела в центре комнаты, на низкой скамейке. Она была укутана в чёрный платок, лицо её было бледным, глаза опухли от слёз. Она не говорила ни слова. Она просто сидела и слушала.
— Какой же религиозный человек был! — рыдала пожилая соседка, прижимая к лицу мокрый платок. — Какой хороший, добрый! Всегда помогал бедным, никогда не отказывал никому в помощи. Да упокоит Аллах его душу в раю!
— Он был настоящим мусульманином, — вторила ей другая женщина. — Пять раз в день читал намаз. Даже когда болел, даже когда уже сил не было — он не пропускал молитву. Таких людей сейчас днём с огнём не сыщешь.
— Да будет доволен им Аллах, — качала головой третья. — Он заслужил вечный покой.
Джамиля слушала эти слова, и каждое из них отдавалось болью в груди. Она знала, что отец был хорошим человеком. Но от этих слов становилось только тяжелее. Потому что вместе с гордостью за отца приходило острое чувство вины.
Почему она не смогла спасти его? Почему она не нашла деньги? Почему она позволила ему уйти?
Она сидела неподвижно, сжимая руки так сильно, что ногти впивались в ладони. Слёзы текли по щекам сами, но она не вытирала их.
Она не могла утешить своё хрупкое, разбитое сердце. Оно болело так сильно, что, казалось, вот-вот остановится.
В какой-то момент в комнату вошла мать — Раиса.
Джамиля подняла голову и увидела её. Мать была бледной. Глаза её покраснели, лицо осунулось. Но в глазах горел гнев. Она подошла к Джамиле, остановилась прямо перед ней и посмотрела на неё холодным, тяжёлым взглядом.
Женщины в комнате почувствовали напряжение. Плач стих. Все ждали, что будет.
— Это твоя вина, — тихо произнесла Раиса.
Джамиля вздрогнула, будто её ударили.
— Мама... — попыталась она сказать.
— Молчи! — оборвала её мать, повысив голос. — Я знаю, что говорю. Это всё из-за него. Из-за этого парня, который вмешался в твою жизнь. Если бы не он, ничего бы этого не было. Если бы ты не связалась с ним, отец был бы жив!
Джамиля хотела возразить. Хотела сказать, что болезнь отца началась задолго до того, как она встретила Ислама. Что врачи говорили: шансы были малы с самого начала. Но слова застряли у неё в горле.
Потому что в глубине души она чувствовала — мать права.
Если бы она не потратила столько сил на эти отношения. Если бы не разрывалась между любовью и долгом. Если бы не позволяла себе отвлекаться на ложные надежды, мечты, иллюзии... Может быть, она смогла бы больше работать. Могла бы накопить деньги. Могла бы найти нужную сумму. Могла бы спасти отца.
— Ты понимаешь? — продолжала мать, и голос её срывался от душивших её рыданий. — Понимаешь, что ты натворила? Из-за твоей глупости, из-за твоей слабости умер человек. Отец твой умер! Твой отец! Он надеялся на тебя, он верил в тебя, а ты...
Раиса замолчала. Она закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Она плакала — горько, безутешно, как плачет мать, потерявшая мужа и разочаровавшаяся в дочери.
Женщины вокруг зашептали молитвы. Кто-то протянул матери стакан воды, кто-то погладил её по плечу. Но Раиса отстранилась от всех.
Прошло несколько долгих минут, прежде чем мать подняла голову. Она вытерла слёзы рукавом платья и посмотрела на Джамилю.
— Дай мне слово, — сказала Раиса. — Дай мне слово здесь. Перед Аллахом. Перед этими женщинами. Перед памятью твоего отца.
В комнате повисла мёртвая тишина. Было слышно, как где-то на кухне капает вода из крана. Как за окном переговариваются соседи.
— Слово, что ты больше никогда в жизни не будешь иметь с ним никаких отношений, — закончила мать. — Никогда. Ты слышишь меня? Никогда.
Джамиля подняла глаза на мать. Внутри всё кричало. Сердце билось так сильно, что, казалось, вот-вот выпрыгнет из груди.
Она хотела сказать «нет». Хотела сказать, что не может обещать этого. Что её сердце всё ещё принадлежит ему. Что она не властна над своими чувствами. Что любовь не подчиняется приказам.
— Я обещаю, — прошептала она.
— Громче, — потребовала мать. — Чтобы все слышали.
— Я обещаю, — повторила Джамиля. Голос её прозвучал громче. — Я клянусь, мама. Клянусь памятью отца. Я больше никогда в жизни не буду иметь с ним никаких отношений. Никогда.
Раиса кивнула. По её щеке скатилась слеза, но она быстро вытерла её рукой.
— Смотри же, — сказала она тихо. — Помни об этом обещании. Потому что если ты нарушишь его, ты потеряешь не только моё уважение. Ты потеряешь свою душу. Аллах не простит тебя.
Она развернулась и медленно вышла из комнаты. В дверях она остановилась на мгновение, словно хотела добавить что-то, но передумала. И вышла.
Джамиля осталась одна среди плачущих женщин.
Она сидела, стискивая руки так сильно, что ногти впивались в ладони, оставляя красные полосы. В ушах звенело. В груди горело.
Она дала слово.
Слово перед матерью. Перед памятью отца.
И она знала, что должна сдержать его. Чего бы это ни стоило. Даже если сердце её будет разбито навсегда. Даже если каждая клеточка её тела будет рваться к нему.