Последняя глава
Ночь прошла в тяжёлом, тревожном сне. Джамиля просыпалась несколько раз: то от звука ветра за окном, то от собственного сердца, которое колотилось так, будто хотело вырваться из груди.
Но вот наступило утро. Девушка открыла глаза первой. Она полежала несколько минут, глядя в потолок, собираясь с мыслями. Сегодня она возвращается домой. Но что-то внутри нее не хотело уезжать. Что-то тянуло ее остаться здесь, в этом доме, в этом дворе, где она снова встретила его.
Она тихо вздохнула и села на кровати.
— Проснулась? — раздался сонный голос Линды из-под одеяла.
— Да, — так же тихо ответила Джамиля. — Пора собираться.
Линда приподнялась на локте, посмотрела на нее сонными глазами и улыбнулась.
— Я сейчас встану, умоюсь, и муж нас отвезет. Ты не переживай. Все будет хорошо.
Джамиля кивнула, но в душе у нее не было покоя. Она встала, подошла к зеркалу, висящему на стене. В отражении на нее смотрела бледная, уставшая девушка с кругами под глазами. Она поправила волосы, расправила платок, оправила платье.
Через несколько минут она закончила и вышла в коридор. Линда уже ждала ее там, держа в руках две большие кастрюли.
— Держи, — сказала она, передавая их Джамиле. — Тут суп и плов. Отнесешь домой, покушаете всей семьей.
Джамиля хотела отказаться, но Линда строго посмотрела на нее: — Не смей отказываться! Ты же моя кузина. Или мы уже не родня?
Джамиля улыбнулась и взяла кастрюли.
— Спасибо, Линда. Да вознаградит тебя Аллах.
— Амин, — ответила Линда, беря ее под руку. — Пойдем, я уже позвонила мужу, он скоро подъедет. Но сначала посидим во дворе, подождем.
Они вышли на улицу. Утреннее солнце уже припекало, обещая жаркий день. Во дворе, под навесом, сидели женщины. Несколько пожилых, две средних лет и одна совсем молодая девушка. Они сидели за большим столом, пили чай и оживленно о чем-то беседовали.
Линда повела Джамилю к ним. Джамиля подошла к столу, поставила кастрюли на свободный стул и поздоровалась со всеми:
— Ассаламу алейкум.
— Ва алейкум ассалам, — ответили женщины, с интересом разглядывая ее.
Джамиля села рядом с Линдой, поставив кастрюли рядом с собой. Она чувствовала себя неловко: вокруг были женщины старше нее, и она не знала, о чем с ними говорить. Поэтому она просто молчала и слушала.
А говорили женщины о самом насущном. Одна жаловалась, что никак не может закончить ремонт в доме: строители тянут, материалы дорогие, а муж все на работе, сам не занимается. Другая рассказывала, что её сын никак не хочет жениться: «Ему уже двадцать шесть, а он всё ждёт кого-то, говорит, не нашёл ещё ту самую. А я ему говорю: сынок, время идёт, ты же не молодеешь! А он только смеётся и говорит — мама, Аллах пошлёт, когда надо». Третья женщина, пожилая, с седыми волосами, заплетёнными в тугую косу, качала головой:
— Современная молодёжь, не то что мы. Раньше родители сказали — и всё, без вопросов шли под венец. А теперь: «я хочу любовь», «я хочу чувства». Что такое любовь? Любовь — это уважение и терпение.
Джамиля при этих словах опустила глаза. Она чувствовала, что эти слова бьют прямо в её сердце.
Линда, заметив это, легонько сжала её руку под столом, шепнув:
— Не обращай внимания. Старшее поколение так говорит, они по-другому воспитаны.
Джамиля кивнула. Ей не были интересны эти разговоры — про ремонты, про женитьбу сыновей, про стройматериалы. Это был мир взрослых женщин, а она чувствовала себя ещё девочкой, потерянной и растерянной. Но она сидела и слушала, потому что так было принято: младшие не перебивают старших.
Она незаметно качала ногой под столом, как маленькая девочка, и ждала, когда же приедет машина. Каждая минута тянулась бесконечно.
И тут к беседе присоединилась еще одна женщина. Она вышла из дома и направилась к столу. Джамиля подняла глаза и замерла.
Женщина была удивительно красивой. Возраст ее было трудно определить — может, тридцать пять, может, чуть больше. У нее были большие карие глаза, которые, казалось, светились изнутри, белоснежная кожа, чистая и гладкая, и пухлые губы, сложенные в приветливую улыбку. Она была одета в длинное тёмно-зелёное платье и белый платок, заколотый с изяществом, которое выдавало в ней женщину с хорошим вкусом.
Женщина подошла к столу и, не садясь, обратилась ко всем:
— Женщины, вы не видели моего сына?
Женщины переглянулись.
— Нет, не видели, — ответила одна.
— Не видели, — покачала головой вторая.
— А что случилось? — спросила пожилая женщина. — Что-то случилось, Зура?
Женщина, которую назвали Зурой, вздохнула и села на свободный стул. Она положила телефон на стол и медленно, будто нехотя, поднесла его к уху, проверяя, не было ли пропущенных звонков.
— Не знаю, — ответила она. Со вчерашнего дня не берет трубку. Я ему звонила раз пять, наверное. Никогда такого не было. Он всегда отвечает, всегда предупреждает, если задерживается...
Тут одна молодая девушка, сидевшая с краю, вмешалась:
— Тетя Зура, не переживайте. Он вчера с Мансуром вышел. Я сама видела. Наверное, они у Мансура засиделись. Может, зарядка села, или телефон оставил где-нибудь. Он же взрослый мужчина, не маленький.
Зура на мгновение задумалась, потом кивнула и отложила телефон в сторону.
— Да, наверное, ты права. Надо успокоиться. Просто материнское сердце всегда беспокоится.
Она повернулась к Линде и Джамиле и, оперевшись руками на стол, сказала:
— Как же жарко сегодня. Даже дышать тяжело.
— Да, лето в этом году выдалось жаркое, — согласилась Линда. — Вы домой собираетесь?
— Да, — ответила Зура. — Но жду сына. Без него никак не могу дойти — ключи от дома у него.
— Не переживай, придёт, — уверенно сказала Линда. — Мужчины есть мужчины. У них свои дела.
Джамиля сидела молча и смотрела на Зуру. Она никак не могла понять, кто эта женщина и кем она приходится Линде. Она не хотела спрашивать при всех, чтобы не показаться невоспитанной. Но в душе у неё зашевелилось странное чувство — какое-то беспокойство, предчувствие.
Зура тем временем повернулась к Линде и начала новый разговор:
— Ты знаешь, я сына женить скоро собираюсь. Уже ремонт в доме делаем, комнату готовим. Скоро свадьба.
— О, поздравляю! — обрадовалась Линда. — А откуда невеста?
— Из Грозного, — ответила Зура. — Но...они даже не виделись друг с другом. Родители договорились, ты же знаешь, как это бывает. Он женится, можно сказать, против своей воли. Не то чтобы против... просто он уже повзрослел, характер у него твёрдый. Говорит: «Мама, я сам выберу себе жену». А я ему: «Сынок, родители плохого не посоветуют. Мы знаем эту семью, они хорошие, дочь их воспитанная, скромная».
Джамиля слушала этот разрыв, и сердце ее сжималось. Она чувствовала что-то странное, но не могла понять, что именно. Она опустила голову и стала смотреть на свои руки.
Тут Зура перевела взгляд на нее и улыбнулась.
— А это твоя кузина? — спросила она Линду.
— Да, — с гордостью ответила Линда. — Пришла мне помочь по хозяйству. Очень даже хорошо помогла, я без нее бы не справилась.
— Очень скромная девушка, — сказала Зура, разглядывая Джамилю. — Я заметила: она ни на минуту без дела не сидела. Все время в движении, все время помогает. Скромная, работящая — это большая редкость в наше время. Обычно молодёжь сейчас только в телефонах сидит, а она — вся в деле.
Линда улыбнулась, глядя на кузину.
— Да, у нее кровь быстро ходит. Она не может сидеть на месте. Если есть работа — она сделает. Если кому-то нужна помощь — она поможет. Такая уж у нее натура.
— Это хорошо, — одобрительно кивнула Зура. — Значит, воспитание есть. Родители правильно воспитали. Такая девушка — находка для любой семьи. И лицо у нее открытое, доброе. Сразу видно, что душа у нее чистая.
Джамиля покраснела от таких слов. Она не привыкла, чтобы ее хвалили при всех. Она опустила глаза еще ниже и тихо сказала:
— Баркалла.
— Не за что, дочка, — тепло ответила Зура. — Я правду говорю.
Женщины еще некоторое время сидели, болтали, смеялись. Кто-то рассказывал истории из молодости, кто-то жаловался на здоровье, кто-то обсуждал новые рецепты. Постепенно одна за другой они начали расходиться: сначала пожилая женщина, за ней молодая девушка, потом ещё две женщины попрощались и ушли.Теперь во дворе остались только они трое: Джамиля, Линда и Зура.
Зура достала телефон и начала смотреть какие-то видео, улыбаясь и иногда тихо посмеиваясь. Джамиля сидела рядом, поглядывая на нее. Она чувствовала, что эта женщина ей симпатична. В ней было что-то теплое, материнское, уютное.
— Линда, — сказала Джамиля, — позвони своему мужу. Он едет?
Линда достала телефон, проверила сообщения и вздохнула.
— Написал, что задерживается. Какие-то дела появились. — Она положила телефон на стол и подперла щеку рукой. Вид у нее был скучающий.
— Ладно... — протянула Джамиля, тоже откидываясь на спинку стула. Минуты тянулись медленно, как патока. Джамиля смотрела на облака, Линда барабанила пальцами по столу.
Наступил полдень. Солнце стояло высоко. В доме было душно. Поэтому женщины, которые гостили у Линды, одна за другой вышли во двор, чтобы подышать свежим воздухом. Летом так бывает всегда: дом становится тесным, а двор, спасением.
Во дворе уже стояли несколько скамеек и старый, но уютный диван, обтянутый бархатом. Женщины расселись кто где. Среди них были сестры покойной свекрови Линды. Рядом с ними сидели их дочери и невестки, молодые женщины, кто с младенцами на руках, кто с телефоном в руках, кто с чашкой чая.
Зура тоже сидела здесь. Она только что смеялась над видео, которое ей прислала подруга, но теперь отложила телефон и включилась в беседу.
А беседа шла бойкая.
— Я тебе говорю, — начала одна из пожилых женщин, Айна, поправляя платок. — Эта моя невестка... Аллах с ней, хорошая девушка, но убираться она не любит. Я захожу к ним в гости, а у нее посуда в раковине стоит уже второй день. Я молчу, конечно, не лезу, но внутри у меня все кипит. Как же так? Ты же женщина! Ты же хозяйка!
— Ой, не говори, Айна, — подхватила вторая, Хадижат, пожилая женщина с седыми бровями и острым взглядом. — Моя невестка тоже... Встанет утром, постель не заправит, завтрак не приготовит. Сидит в телефоне. А я в ее возрасте уже в пять утра коров доила, дом убирала, обед варила, и свекровь моя мной гордилась. Сейчас другая молодёжь. У них другие ценности.
— Да какие там ценности! — махнула рукой третья женщина, Зарема, сидевшая с краю. — Им лишь бы в телефоне сидеть да на себя наводить красоту. Я своей говорю: «Дочка, ты сначала в доме приберись, а потом уже ресницы крась». А она обижается. Обижайся не обижайся, а порядок должен быть.
— Но есть же и хорошие невестки, — вставила молодая женщина, Асет, которая сидела рядом с Зурой. — У моей соседки невестка — золото. И убирается, и готовит, и свекровь уважает. Дай Аллах каждой семье такую.
— Дай Аллах, — согласились женщины хором. — Только где их взять?
Они засмеялись.
— А мой сын говорит: «Мам, я сам выберу себе жену», — сказала Хадижат, качая головой. — Я ему говорю: «Сынок, ты же мужчина, мужчины в выборе жён — как слепые котята. Ты на красивую посмотришь, а она ленивая. Ты на тихую посмотришь, а она с характером. Родители лучше знают, поверь».
— И не говори, — вздохнула Айна. — Мы своих детей родили, воспитали, теперь внуков ждём, а они всё думают, что мы отстали от жизни.
Женщины продолжали болтать, перебивая друг друга, смеясь и вздыхая. Зура слушала, иногда вставляя свои слова, но больше молчала, думая о своем.
И вдруг...
Калитка с грохотом распахнулась. Во двор вбежал мужчина, бородатый, крупный, весь в пыли. Лицо его было красным от бега, дыхание сбивчивым. Он оглядел двор и закричал так, что женщины вздрогнули:
— Уйдите с дороги! Живо! Сейчас машина заедет! Детей уберите!
Во дворе играли двое малышей, дети одной из молодых женщин. Они бегали друг за другом, смеялись, не обращая внимания на крики. Их матери тут же вскочили, подхватили их на руки и оттащили к дому.
— А ну-ка, быстро домой! — прикрикнула одна из женщин, унося ребенка. Дети заплакали, не понимая, что происходит. Мужчина широко распахнул ворота и начал махать рукой, показывая водителю, куда заезжать.
— Давай! Заезжай! Смелее! Заходи правильно! Во двор медленно, с натугой, въехала машина. Она была страшной. Даже не верилось, что она вообще может ехать. Капот был смят в бесформенную гармошку, лобовое стекло, паутина трещин, передние крылья выгнуты наружу, бампер висел на честном слове. Колеса были стерты, одна дверь не закрывалась до конца. Казалось, эта машина прошла через ад и чудом осталась на ходу.
Женщины, сидевшие на диване, одна за другой, поднялись. Они стояли молча, раскрыв рты, не в силах отвести взгляд от этого ужаса.
Потом начался шёпот.
— О Аллах...
— Кто это? Кого привезли?
— Что случилось? Авария?
— Смотрите, какая машина... Если кто-то был внутри — он не мог выжить...
— Типун тебе на язык! Не говори так!
— А кто этот мужчина? Он ваш? Не ваш?
— Не знаю я его. Чужой какой-то.
— О Аллах, сохрани нас...
Линда и Джамиля стояли в доме, у большого витражного окна. Через чистое стекло было видно все, как на ладони. Джамиля прильнула к стеклу, вглядываясь в происходящее.
— Что там происходит? — спросила она, не оборачиваясь.
Линда стояла рядом, бледная, сжав руки в кулаки. — Я не знаю, Джамиля... — ответила она тихо. — Но что-то случилось. Что-то очень плохое.
Тем временем Асет, та самая женщина, что сидела рядом с Зурой, — решилась подойти к мужчине. Она была смелой, не из робких. Она подошла вплотную и спросила прямо:
— Что случилось? Кого привезли? Говори, не тяни.
Мужчина обернулся. Лицо у него было уставшее, глаза красные. Но он ответил твёрдо: — Привезли раненого парня. Он попал в аварию. Но с ним все хорошо, не беспокойтесь. Он жив, сознание есть. Сейчас мы занесём его в дом. Не подходите, не мешайте, дайте нам пройти.
Асет вернулась к женщинам. Ее тут же окружили, схватили за руки, за плечи:
— Что сказали? Что там, Асет? Говори!
— Чья это машина? Она же вся разбита!
— Авария? Кто попал в аварию?
— Наши? Из наших? Или чужие?
Асет подняла руки, призывая к тишине.
— Говорят, привезли раненого парня. Говорит, что он жив. Что с ним всё хорошо. Но он сказал, чтобы мы не подходили пока. Сейчас его занесут в дом.
— О Аллах... — выдохнули женщины хором. — О Аллах, спаси и сохрани.
Машина была разбита настолько, что, глядя на неё, невозможно было поверить, что кто-то внутри остался жив. Это было чудо. Настоящее чудо. Рядом стояла вторая машина — целая, чистая. В ней сидел водитель, но он не выходил. Дверь была закрыта.
Женщины, не выдержав любопытства, начали медленно, шаг за шагом, приближаться к машине. Они хотели увидеть, кто там, что с ним, как он выглядит. Но бородатый мужчина резко обернулся и крикнул на них:
— Я сказал — не подходить! Нельзя! Стойте там, где стоите! Дайте нам вытащить его, занести в дом, и тогда подойдёте!
Женщины отступили. Но ненадолго. Они стояли на месте, но все как одна вытягивали шеи, пытаясь хоть краем глаза увидеть, что происходит.
И тут лицо Зуры изменилось.
До этого момента она стояла спокойно, даже чуть отстранённо. Она смотрела на машину, но без лишнего беспокойства. Но когда двое мужчин открыли заднюю дверь — её лицо побелело.
Она узнала.
Сначала в машине показалась рука. Рука, которую она узнала бы из тысячи. Потом плечо. Голова.
Потом его вытащили.
Ислам.
Он был бледный, в пыли, в крови. Волосы спутались, рубашка разорвана. Но самое страшное было не это. Самое страшное было снизу.
Там, где должны быть ноги, их не было... Бинты, пропитанные кровью.
— И... — начала Зура. — Ис...
Слово застряло в горле.
— Ислам! — закричала она так, что женщины вокруг подпрыгнули.
Она рванула вперед. Она бежала, спотыкаясь, чуть не упала, но удержалась. Она бежала к нему, раскинув руки, как птица, которая летит к своему птенцу.
— Ислам! Сынок мой!
Но бородатый мужчина поймал её на полпути. Он схватил её за плечи и развернул к себе.
— Не подходи! — крикнул он. — Не смотри туда! Ему нужна помощь! Не мешай!
— Пусти! — закричала Зура, и голос ее был таким, что у женщин кровь застыла в жилах. — ПУСТИ МЕНЯ! ЭТО МОЙ СЫН! ПУСТИ МЕНЯ К НЕМУ!
Она начала бить его. Она лупила его кулаками по груди, по плечам, по лицу. Она царапала его, пинала его ногами, пыталась вырваться из его рук. Силы в ней появились бешеные, звериные — материнское сердце дало ей такую мощь, что мужчина едва справлялся.
— Отпусти! — кричала она, задыхаясь. — АЛЛАХ НЕ ПРОСТИТ ТЕБЯ! ТЫ НЕ ИМЕЕШЬ ПРАВА МЕНЯ ДЕРЖАТЬ! ПУСТИ МЕНЯ К МОЕМУ СЫНУ! ОН ТАМ ОДИН! ОН БОИТСЯ! ОН МЕНЯ ИЩЕТ!
Но мужчина держал её. Он понимал: если она увидит его ноги вблизи, она упадёт. Она не выдержит. А тем временем мужчины подхватили Ислама на руки. Он был лёгким, почти невесомым. Они понесли его к дому. Ислам повернул голову и увидел мать. Он тут же улыбнулся, не показывая свою боль.
— ВЕРНИТЕ МОЕГО СЫНА! — закричала она так, что, казалось, земля задрожала. — ВЕРНИТЕ ЕГО! ЗАЧЕМ ВЫ ЕГО ЗАБИРАЕТЕ У МЕНЯ? ОН МОЙ! ОН МОЙ! ВЕРНИТЕ!
Она рванулась с такой силой, что мужчина пошатнулся, но удержал её. И тогда она перестала бороться. Силы покинули её мгновенно. Ноги её подкосились. Она медленно, как в замедленной съёмке, начала оседать на землю. Сначала на колени, потом на руки, потом — лицом в пыль.
— Сынок...зачем ты так...— прошептала она.
А потом закричала. Она закричала так, что женщины вокруг начали рыдать. Этот крик нельзя было слышать спокойно. Он разрывал сердце. Он был криком матери, у которой отнимают ребёнка.
— МОЙ СЫН! МОЙ МАЛЬЧИК! МОЕ СЕРДЦЕ! МОЙ ИСЛАМ!
Она колотила кулаками по земле. Она царапала пальцами землю, как будто хотела прорыть туннель к нему.
— ЧТО С НИМ СЛУЧИЛОСЬ? — вдруг закричала она, поднимая голову. — КАК ЭТО ПРОИЗОШЛО? ГДЕ ОН БЫЛ? ПОЧЕМУ? ПОЧЕМУ МОЙ СЫН?
Она снова упала лицом вниз.
— ЗАБЕРИ МЕНЯ, АЛЛАХ! — закричала она, обращаясь к небу. — ЗАБЕРИ МЕНЯ, НО ОСТАВЬ ЕГО! ПУСТЬ ТВОЯ МАТЬ УМРЁТ СЕГОДНЯ.
— Не говори так! — Асет упала рядом с ней на колени и обняла её. — Не говори так, Зура! Грех! Грех так говорить! Сын жив! Он жив! Слышишь?! Ты должна быть сильной! Ему нужна ты!
Зура подняла голову. Она смотрела на Асет пустыми глазами. — Мне нужен он, — прошептала она. — Мне нужен мой сын.
Она билась в руках женщин, как птица, попавшая в силки. Она не слышала никого, не видела ничего, кроме той двери, за которой скрылся ее сын.
Мужчина, тот самый бородатый, подошел к ней. Он присел рядом на корточки, положил руки ей на плечи и заговорил тихо, но твёрдо:
— Зура, послушай меня. Послушай, ради Аллаха. Не надо так кричать. Услышат соседи, прибегут люди, начнётся паника. С ним всё в порядке. Он главное жив. Он сам испугается! Понимаешь? Он жив! А всё остальное — поправимо. Ноги... ноги — это дело наживное. Сделают операцию, поставят протезы, и он будет ходить. Ты слышишь меня? Он будет ходить!
Но Зура не хотела слушать. Она не могла слушать. Ее сын, ее мальчик, ее кровиночка — без ног. Как он будет жить? Как он будет ходить? Как он будет жениться? Как он будет работать? Как он будет смотреть в глаза людям?
А потом она вспомнила. В прошлом году Ислам берег одну ногу. Он хромал, но скрывал это ото всех. Когда она спрашивала, он отмахивался: «Мама, всё нормально, просто устал». Она тогда не придала значения. А теперь... теперь он остался без обеих ног. Как он переживёт это? Как он примет эту потерю?
— ВАМ ЛУЧШЕ БЫ Я ОСТАЛАСЬ БЕЗ НОГ! — закричала Зура, поднимая голову к небу. — ЛУЧШЕ БЫ Я ВМЕСТО НЕГО! ЛУЧШЕ БЫ МЕНЯ АЛЛАХ ЗАБРАЛ, А ЕГО ОСТАВИЛ! Я СТАРАЯ, Я УЖЕ ПРОЖИЛА СВОЁ! А ОН МОЛОДОЙ! ОН ДОЛЖЕН ЖИТЬ!
Женщины окружили ее плотным кольцом. Они плакали вместе с ней. Кто-то гладил её по спине, кто-то держал за руки, кто-то вытирал ей слёзы кончиком платка.
Асет, сидящая рядом с ней, обняла её и сказала, и голос её дрожал от слёз:
— Зура... какое же сильное сердце у матери. Какое же оно сильное, что не разорвалось на куски, видя это. Я смотрю на тебя и не понимаю, как ты ещё держишься. Если бы я увидела своего сына таким... я бы, наверное, умерла на месте.
— Я умираю, — прошептала Зура. — Я умираю внутри, Асет.
Асет прижала ее голову к своей груди и начала тихо раскачиваться, как укачивают ребёнка.
— Тише, тише... Всё будет хорошо. Аллах не оставляет своих рабов в беде. Надейся на Него.
Но Зура не могла успокоиться. Она продолжала рыдать, и плечи её тряслись от каждого всхлипа.
Тем временем во двор начали сбегаться соседи. Услышав шум и крики, они выбегали из своих домов, перелезали через заборы, заходили через калитку. Кто-то спрашивал, что случилось, кто-то просто стоял и смотрел, кто-то начал помогать женщинам успокаивать Зуру.
— Что случилось? Кого привезли? — раздавались голоса.
— Авария... Говорят, сын Зуры...
— О Аллах! Как он?
— Жив. Без ног, но жив.
— Слава Аллаху, что жив. Всё остальное поправимо.
Но для Зуры это было не утешением. Для неё эти слова были пустым звуком. Она слышала только одно: её сын страдает. Её сын в боли. Её сын без ног.
А в доме, у витражного окна, стояла Джамиля.Она видела всё. Каждую секунду. Каждое движение. Каждое слово, которое срывалось с губ Зуры.
Когда мужчины вытаскивали Ислама из машины, когда они подхватили его на руки, как маленького мальчика, — её сердце остановилось. Она не чувствовала ни рук, ни ног. Только удар сердца, который отдавался в висках, в горле, в груди.
— Нет... — прошептала она.
Она вцепилась в руку Линды так сильно, что побелели костяшки пальцев. Она закрыла глаза, но перед ней всё равно стояла эта картина: его бледное лицо, его улыбка, его ноги, вернее — их отсутствие.
Линда от испуга отшатнулась и потянула Джамилю назад, в глубь дома. Они отошли от окна, и Линда повернулась к кузине.
— Джамиля... ты как? — спросила она.
Но Джамиля не могла ответить. Она стояла, глядя в одну точку, и по щекам её текли слёзы. Она плакала беззвучно, чтобы никто не услышал, чтобы никто не спросил, чтобы никто не догадался.
По её телу пробежали мурашки. Сначала холод, потом жар, потом снова холод. Всё смешалось. Она не понимала, где находится, что происходит. Она закрыла глаза, надеясь забыть эту картину, вычеркнуть её из памяти.
Но вместо этого она вспомнила сон.
Тот самый сон, который приснился ей когда-то. Она проснулась утром и побежала к маме, вся испуганная.
— Мама, я видела сон! — сказала она тогда. — Парень попал в аварию. Сильно попал. Но лица я не разглядела. Ты меня разбудила своим голосом.
Мать тогда только отмахнулась: «Сны — это сны, дочка. Не придавай значения».
Но теперь... теперь Джамиля поняла. Это было предупреждение. Это был знак. И она его пропустила.
— Нет... — прошептала она. — Нет, нет, нет...
Она начала винить себя. Она вспомнила свою грубость в сторону Ислама, когда они в последний раз говорили. Она вспомнила, как холодно ответила ему, как резко оборвала разговор. Она вспомнила, как он смотрел на неё — с надеждой, с любовью, с болью. А она отвернулась.
— Если бы я знала... — прошептала она. — Если бы я знала, что так будет.
— Джамиля... — Линда подошла ближе и взяла её за руку. — Джамиля, не смотри на это. Не смотри, ради Аллаха. Если бы я знала, что так будет, я бы не сказала тебе остаться. Я бы отправила тебя домой сразу. Ты не должна была это видеть.
— Ли...н...да... — выдохнула Джамиля.
Джамиля медленно, как сломленная кукла, начала оседать на пол. Она села на корточки, потом сползла на пол, опираясь руками о холодный кафель.
— НЕТ! — закричала она вдруг, и крик этот вырвался из самой глубины ее души. — НЕ МОЖЕТ БЫТЬ! ЭТО НЕ ПРАВДА!
Она закрыла лицо руками и начала дрожать. Всё её тело тряслось, как в лихорадке. Она не могла остановиться.
Линда испугалась. Она не знала, что делать. Во дворе были женщины, Зуру уже унесли в дом — она потеряла сознание. Кругом суета, шум, плач. А тут ещё Джамиля. Линда боялась, что с кузиной случится плохое. Она же отвечает за неё перед её матерью.
— Джамиля, пойдём! — сказала она, беря её за руку. — Пойдём в мою комнату. Ты не можешь здесь оставаться.
Но Джамиля не двигалась. Она сидела на полу, как тряпичная кукла, глядя в потолок пустыми глазами. Линда потянула её за руку, но Джамиля не поднималась. Тогда Линда взяла её под мышки, обхватила за тело и с трудом, почти волоком, потащила её по коридору.
— Вставай, ну же! — шептала она. — Джамиля, пожалуйста! Не здесь! Не на виду у всех!
Джамиля не сопротивлялась. Она просто дала себя тащить. Она была лёгкой, как перо, но от этого было ещё тяжелее — тащить тело, в котором не осталось души.
Линда довела её до своей комнаты, завела внутрь и плотно закрыла за ними дверь. Щёлкнул замок. Теперь они были одни.
— Всё, — выдохнула Линда. — Здесь никто не увидит. Никто не спросит, почему ты плачешь. Никто не скажет: «А кем он тебе приходится?» Плачь, если нужно. Я никому не скажу.
Джамиля стояла посередине комнаты, глядя в стену. А потом, как подкошенная, упала на кровать. Она лежала на спине, глядя в потолок, и по лицу её текли слёзы. Она то улыбалась, то плакала. Это было страшно. Линда не понимала, что с ней происходит.
— ЭТО ПРАВДА? — вдруг громко спросила Джамиля, глядя в потолок. — ЭТО ПРАВДА, ДА? СКАЖИ МНЕ, ЧТО ЭТО НЕ ПРАВДА!
Линда подошла к ней и села на край кровати. — Джамиля, приди в себя. Всё хорошо. Он жив. Он здоров. Он поправится. Ты слышишь меня? Он поправится!
Джамиля резко села. Глаза ее горели безумным огнем. — КАК? — закричала она, глядя на Линду в упор. — КАК МНЕ ПРИДТИ В СЕБЯ? КАК? Ты мне скажи! А мне лучше послушать тебя и игнорировать всё, что я видела? НЕ ГОВОРИ МНЕ ТАКИЕ СЛОВА, ЕСЛИ Я РАЗБИТА ВНУТРИ! Ты не понимаешь! Ты не знаешь! Если бы ты знала, что я чувствую, ты бы так не говорила!
Линда смотрела на нее и видела перед собой не ту спокойную, сдержанную Джамилю, которую знала. Перед ней была разбитая, сломленная девушка. И Линда поняла: слова здесь не помогут. Нужно что-то другое.Она протянула руки и крепко обняла кузину. Она прижала её к себе.
— Всё, — шептала она, гладя её по спине. — Всё, Джамиля.Плачь. Просто плачь. Не держи в себе.
И Джамиля заплакала. Она заплакала так, как не плакала никогда в жизни. Все слёзы, которые она копила годами, вся боль, которую она носила в себе, вырвались наружу. Она рыдала на груди у Линды, и плечи её тряслись, и она не могла остановиться.
— Всё будет хорошо, — шептала она. — Аллах милостив. Всё будет хорошо.
И вдруг — стук в дверь.
Линда отстранилась, вытерла слёзы и открыла дверь. На пороге стояла женщина — одна из родственниц.
— Линда, выйди на минуту, — сказала она. — Ты нужна нам во дворе.
Линда обернулась на Джамилю, которая сидела на кровати, уткнувшись лицом в подушку.
— Я скоро, — сказала она и вышла, прикрыв за собой дверь.
Теперь Джамиля осталась одна.
Она уткнулась лицом в подушку и начала рыдать в неё. Она кричала в подушку, задыхалась, билась головой о матрас. Боль была невыносимой. Она выплеснула на подушку всю свою боль, весь свой страх, всё своё отчаяние. Через несколько минут она заставила себя встать. Ноги дрожали так, что она едва держалась на них. Руки тряслись. Всё тело горело, жар поднимался к лицу, к груди, к животу. Было жарко, душно, нечем дышать. Она подошла к окну и чуть отодвинула штору. Во дворе было мало людей. Женщины расходились, соседи возвращались к своим делам. Но Джамиля смотрела не на них. Она смотрела на то место, где стояла разбитая машина.
И вдруг её тело перестало её слушаться. Она начала ходить по комнате, хватая вещи, скидывая их на пол.
— ПОЧЕМУ? — закричала она, не в силах больше молчать. — ПО...ЧЕ...МУ?
Она подошла к столу, на котором стояла ваза. Она уже замахнулась, чтобы разбить её, но в последнюю секунду остановилась. Рука замерла в воздухе. Она стояла с вазой в руке, тяжело дыша.
— Нет, — прошептала она. Она опустила руку, поставила вазу на место и медленно, словно силы покинули её окончательно, опустилась на колени.
— Почему? Почему со мной всегда так? Почему я люблю — и теряю? Почему я приближаюсь — и меня отталкивают? Почему я верю — и меня предают?
Слёзы снова потекли по её щекам, но она не вытирала их. Она смотрела в стену и говорила, говорила, говорила: — Почему Аллах наказывает меня за мою любовь? Я ведь не просила многого. Я просила только одного — быть рядом с ним. Я просила только одного — чтобы он был жив и здоров. А теперь... а теперь я вижу его без ног. Я вижу, как его выносят из машины, как его несут на руках, как он улыбается, чтобы не пугать мать. Почему у него отобрали ноги? Почему? За что? Он же хороший человек. Он же никому не сделал зла. Он же... он же любил меня. За что Аллах наказывает его? За что он наказывает меня?
Эти вопросы кружились в её голове. И тогда она подняла руки. Ладони раскрылись к небу, пальцы дрожали, но она держала их так, как учила ее мать, с верой, с надеждой, с покорностью.
— О Аллах, — начала она. О Аллах, прошу Тебя, сохрани его! Прошу Тебя, дай ему покой! Прошу Тебя, отними у него боль! Пусть его сердце будет счастливым! Пусть он будет самым счастливым человеком на этой земле! О Аллах, я молюсь Тебе, я прошу Тебя со слезами на глазах... Пусть... пусть...
Слова застряли в горле. Она не могла больше говорить. Слёзы душили её, и она опустила руки без сил. Руки упали на колени, голова опустилась вниз, и она, обессиленная, рухнула на холодный пол.
И под этот холод, под это опустошение, под эту невыносимую боль она постепенно провалилась в сон.
А во дворе тем временем наступила тишина.
Зуру, мать Ислама, увезли в больницу. У нее не выдержало сердце. Женщины, которые еще недавно сидели во дворе и болтали о своих невестках и ремонтах, теперь разошлись. Соседи разбрелись по домам. Вся семья отправилась следом за Зурой в больницу, и в доме стало пусто и тихо.
Джамиля спала глубоко. Она не слышала, как хлопали двери, как уезжали машины, как шептались женщины.
Сколько она так пролежала — час, два, три? Она не знала. Время для неё остановилось.
И вдруг сквозь толщу сна она услышала голос:
— Джамиля... Джамиля, проснись. Пожалуйста, не спи на полу. Просыпайся.
Она открыла глаза медленно, с трудом. Веки были тяжёлыми. Перед ней, на корточках, сидела Линда. В одной руке она держала телефон, другой трясла Джамилю за плечо.
— Чт...о? — прошептала Джамиля, не сразу понимая, где она и что происходит. — Что случилось?
— Раиса звонила, — ответила Линда. — Твоя мать позвонила мне. Я сказала, что у нас сегодня вышли проблемы, и завтра я привезу тебя домой. Не переживай, я всё уладила.
Джамиля села, опираясь на руки. Голова кружилась. Она провела ладонью по лицу.
— Не отвечай маме, — сказала она тихо. — Пожалуйста. Не говори ей ничего.
— Я сказала то, что надо, — твёрдо ответила Линда, убирая телефон в карман. — Давай, Джамиля, пойдём на кухню. Ты потеряла цвет лица. Ты бледная. Давай покушаем, пока никого нет дома.
— Да, — ответила она. — Идём.
Линда помогла ей встать. Джамиля стояла нетвёрдо, ноги подкашивались. Линда придержала её за талию, и они медленно, шаг за шагом, дошли до кухни.
Кухня была большой, светлой. На плите стоял суп. Линда начала разогревать его, помешивая половником. Джамиля села на стул и уставилась в одну точку.
И тут в кухню забежала маленькая девочка. Где-то пяти-шести лет, с большими тёмными глазами и длинными косичками. Она подбежала к Линде и сказала звонким голоском:
— Линдусь, мама говорит тебе отнести еду в комнату Ислама!
Джамиля и Линда переглянулись.
— Линда, — сказала она тихо. — Ты сказала, что никого нет дома. Чья это дочь?
Линда вздохнула, продолжая помешивать суп.
— Это дочь моей золовки. Только она дома. Остальные уехали в больницу. Не переживай.
Девочка, выполнив свою миссию, тут же выбежала из кухни и хлопнула дверью.
Джамиля встала. Она выпрямилась, расправила плечи и посмотрела на Линду.
— Линда, дай сюда поднос.
Линда замерла. Она обернулась и уставилась на Джамилю так, будто та сказала что-то на непонятном языке.
— Что?
— Просто дай сюда поднос, — повторила Джамиля. — Я отнесу ему еду.
— Да ты что? Ты с ума сошла? Я отнесу и приду. Не надо тебе туда ходить.
— Пожалуйста, Линда.
— Джамиля, ты сегодня его увидела и не могла сдержаться. Ты рыдала на полу. Ты чуть не разбила вазу. А сейчас ты просишь у меня поднос, чтобы зайти к нему в комнату? Ты не сможешь даже посмотреть на него глазами!
— Линда, — Джамиля подошла к ней ближе.— Завтра я должна уйти. Дальше ты будешь кормить его сколько угодно. Но сегодня... сегодня дай мне с ним поговорить. Пожалуйста. Я не могу уехать, не сказав ему ни слова.
Линда смотрела на неё долго, изучающе. Она видела, как дрожат руки Джамили, как она кусает губы, пытаясь сдержать слёзы. Она видела, что Джамиля на пределе.
— Ты уверена, что сможешь посмотреть на это? — тихо спросила Линда. — Ты готова?
Джамиля подняла свои заплаканные глаза и улыбнулась. Улыбка была фальшивой, натянутой, но она старалась изо всех сил.
— Уверена, — ответила она. — Пожалуйста.
Линда вздохнула, покачала головой, но сдалась. Она взяла поднос, налила в тарелку суп, положила хлеб, поставила стакан воды и протянула Джамиле.
— Держи, — сказала она. — Его комната третья дверь по коридору налево. Но только быстро выходи, пока родственники не вернулись. Если увидят тебя там, начнутся вопросы. И мне, и тебе.
— Хорошо, — ответила Джамиля, принимая поднос.
Она вышла из кухни и направилась по коридору. Девушка шла быстрым шагом, пытаясь не думать, не чувствовать, не бояться. Но когда она дошла до двери, до его двери, — она замерла.
Она стояла перед дверью целую минуту. Может, больше. Поднос дрожал в её руках.
«Ты должна это сделать, — сказала она себе. — Ты должна увидеть его. Сказать ему. Иначе ты будешь жалеть всю жизнь».
Она глубоко вздохнула, перекрестилась мысленно и открыла дверь. Комната была освещена мягким светом. На маленьком шкафчике у кровати горел светильник, отбрасывая тёплые блики на стены. Но и основной свет тоже был включён. Ислам лежал в кровати, прислонившись спиной к подушкам, и читал книгу. Он был сосредоточен, брови слегка нахмурены, пальцы перелистывали страницу.
Когда дверь открылась, он поднял глаза.
Джамиля замерла на пороге. Она смотрела на него, а он смотрел на неё. Их взгляды встретились, и в этот миг время остановилось. Ей показалось, что она видит его впервые. Его глаза — те самые, которые она помнила до мельчайших деталей, — смотрели на неё с чем-то тёплым, знакомым, родным.
Ислам закрыл книгу, отложил её в сторону и чуть приподнялся на локтях, устраиваясь поудобнее. На его губах появилась улыбка. Та самая улыбка, от которой у Джамили когда-то подкашивались колени.
— Неужели это сама Джамиля! — сказал он, и улыбнулся. — Какая честь. Я уже думал, что умру, так и не увидев тебя.
Он пошевелился в постели, меняя положение. Джамиля заметила, как он напрягся, как его руки упёрлись в матрас. Она подумала: «Человек без ног шевелится в постели, чтобы принять положение... Почему ему не больно? Почему он улыбается?»
— Закрой дверь, — сказал Ислам.
Но Джамиля стояла как вкопанная. Она не могла пошевелиться.
— Закрой дверь, — повторил он. — Ничего с тобой не случится. Не бойся.
Джамиля моргнула, словно очнулась, и одним движением закрыла дверь за собой. Щёлкнула ручка.
— И так, в этом положении я не буду к тебе приставать, — усмехнулся Ислам. — Так что можешь не переживать.
— Не говори такое! — резко ответила Джамиля, но голос её дрогнул.
Она сделала шаг, подошла к шкафу и поставила поднос с едой.
— Я не голоден, — сказал он, отодвигая поднос в сторону.
Джамиля посмотрела на него, но взгляд её был направлен куда-то в пол, в сторону, мимо него.
— Как ты? — спросила она тихо.
— Как я? — переспросил он. — Теперь, очень даже нормально. Ведь ты стоишь тут.Я уже чувствую себя лучше.
— Не надо шутить! — Джамиля подняла глаза, и в них блеснули слёзы. — Не надо.
Ислам вздохнул. Он откинулся немного назад, опираясь на подушки, и посмотрел на неё долгим, изучающим взглядом.
— Просто очень соскучился по нашим таким разговорам, — сказал он тихо. — Много времени прошло уже. Я думал о тебе каждый день. Каждую ночь. Ты снилась мне, Джамиля.
— Я... — начала она, но осеклась. — Я должна выйти. У тебя всё?
— Ты спешишь?
— Нет... Просто...
— Тогда дай мне посмотреть на тебя. Последний раз. И дай мне поговорить с тобой.
Джамиля замерла на одном месте. Ей было неловко так стоять и ждать от него какого-то разговора. Но внутри неё бушевал ураган. Она до безумия любила этого человека. Любила так, что сердце её разрывалось на части.
— В смысле? — сказала она, услышав его слова «последний раз».
— Ты изменилась, — сказал он, не сводя с неё глаз. — Ты стала ещё красивее.
— Ислам... — прошептала Джамиля, и слёзы потекли по её щекам. — Я...
— Не говори ничего, — перебил он. — Просто дай мне посмотреть на тебя. Пожалуйста. Я не знаю, увижу ли тебя снова. Я не знаю, что будет завтра. Но сейчас... сейчас ты здесь. И я хочу запомнить этот момент.
Джамиля подняла голову и посмотрела ему в глаза. Она видела в них всё: боль, тоску, любовь, надежду. И она не выдержала.
Ислам посмотрел на неё. Он сделал глубокий вдох, словно собираясь с силами, и медленно, с трудом, опираясь на локти, чуть приподнялся на кровати. Он поправил подушку за спиной, устроился поудобнее и сложил руки на одеяле, закрывающем то место, где раньше были его ноги. Движения его были медленными, но уверенными — он уже привык к своему новому телу, к этой пустоте, которая теперь была с ним навсегда.
— Ты можешь не отвечать на мои слова, — начал он. — Но я скажу тебе по фактам. Послушай меня, Джамиля, очень внимательно.
Он сделал паузу. В комнате было тихо.
— Ты видишь меня в таком положении? — спросил он. — Просто кивай головой, этого будет достаточно мне. Я не прошу тебя говорить. Просто кивни.
Джамиля медленно кивнула.
— Ты видишь, что у меня нет ног?!
— Вижу, — прошептала Джамиля, и слёзы тут же навернулись на её глаза.
— Так ответь мне на один вопрос. Ты бы вышла за меня замуж, будь я в таком положении, как сейчас?
Джамиля не раздумывала ни секунды. Слова вырвались из её груди раньше, чем она успела подумать:
— Да! Вышла бы! Потому что мне не важно, какой ты! Мне важно, кто ты внутри! И я люблю тебя таким, какой ты есть!
Но Ислам покачал головой.
— Нет, — сказал он твёрдо. — Врёшь. Не вышла бы.
— Я... — начала Джамиля, но он перебил её, подняв руку.
— Джамиля, я знаю тебя лучше, чем ты думаешь. — Ты очень добрая, скромная девушка. Я знаю твоё сердце. И я люблю тебя. Не знаю, любишь ли ты меня или нет, но я люблю. И мне обидно. Я хоть и пацан, но мне обидно за то, что ты разрушила свою жизнь, спасая жизнь своему отцу. Ты могла сказать мне о деньгах. Ты могла прийти ко мне. Я бы помог. Я бы всё отдал, чтобы ты не страдала. Но ты промолчала.
Он сжал одеяло в кулаках, и костяшки его пальцев побелели.
— И я бы хотел сказать тебе одно, — продолжил он, глядя ей прямо в глаза. — Пожалуйста, больше никогда в жизни не делай такого. Не дай свою жизнь в руки человеку, который не ценит тебя. Не важно, кто он — мужчина, родственник, друг. Не дай людям обращаться с тобой как с вещью. Покажи свою стратегию. Покажи, что ты стоишь большего. Если что-то не нравится — сразу скажи. А то сделают ещё раз, думая, что тебе так нравится, и что ты всегда молчишь. Думаю, ты меня слушаешь. Просто кивни.
Джамиля кивнула.
— Я бы сделал всё, чтобы ты была счастлива. Всё, Джамиля. Ты даже не представляешь, на что я был готов ради тебя. Но ты видишь, в каком я положении. И поэтому я не хочу жениться. Я не хочу, чтобы ты жила с таким инвалидом, как я. Ты заслуживаешь большего.
— Пожалуйста, не говори так больше! — воскликнула . — Не смей так говорить!
— Я говорю правду. По фактам. Я инвалид, Джамиля. Прими это или нет, но это правда. Я не могу ходить. Я не могу стоять.
Ты красивая, молодая девушка.И я уверен, что ты найдёшь того самого человека, который лучше меня. Который сможет дать тебе всё, чего ты заслуживаешь.
Он приостановился. Потом медленно, с трудом, опираясь на локти, он повернулся немного в сторону, к тумбочке. Он потянулся к ней, и рука его дрожала от напряжения.
— Я помолился за тебя недавно...Я прочитал дуа за тебя. Попросил Аллаха, чтобы он дал тебе счастье. Настоящее счастье. Чтобы он послал тебе хорошего мужа, который будет ценить тебя. Который будет любить тебя так, как ты заслуживаешь. Я не хочу, чтобы ты потратила свою жизнь со мной. Я не хочу быть для тебя обузой. Я не хочу, чтобы ты смотрела на меня с жалостью каждый день. Я хочу, чтобы ты была счастлива.
— Мне никто не нужен! — закричала Джамиля, и слёзы хлынули из её глаз ручьём. — Никто! Ты слышишь меня? Никто! Только ты! И все!
— Не плачь. Я говорю это не для того, чтобы вызвать у тебя сожаления или эмоции. Я говорю это, потому что люблю тебя. Никогда не плачь рядом со мной. А то я чувствую себя слабым. Я хочу быть сильным для тебя. Даже сейчас.
Джамиля прикусила губу. Она сжимала губы так сильно, что почувствовала вкус крови. Боль внутри была невыносимой. Сердце её билось так сильно, что, казалось, вот-вот вырвется из груди.
— Я хочу сказать одно. Будь счастлива. Живи. Это замужество — всё это будет потом. Всё придёт к тебе, когда придёт время. Просто постарайся прийти в себя. Вернись в своё прежнее состояние. Будь той Джамилей, которую я полюбил. Улыбчивой. Живой. Сильной. Ты воспитанная девушка, очень. И если меня завтра не станет, пожалуйста, не плачь. А просто будь счастлива дальше. Потому что никто не достоин твоих слёз.
Джамиля хотела возразить, хотела перебить его, но он поднял руку, останавливая её.
— Не бойся осуждения людей, — продолжал он, глядя ей прямо в глаза. — Ты многое пережила. Никто на твоём месте не пережил бы этого. Женщины, выходящие замуж и терпящие побои, сразу же приходят домой к родителям. А ты... ты пережила это всё и терпела. Ты сильнее, чем думаешь.
Он замолчал на мгновение, собираясь с мыслями.
— И я хочу сказать тебе, чтобы ты не боялась ни осуждений, ни людей. Бойся только одного. Только Аллаха. И тогда твоя жизнь будет ещё лучше и слаще. Люди всегда говорят: будь ты хорошим — найдётся тот, кто позавидует тебе. Будь ты плохим — тоже найдётся. Так что не угодишь всем. Угождай только Всевышнему.
— Спасибо тебе большое, — прошептала она. — Спасибо за всё. Спасибо... Но я не отвернусь от тебя. Никогда. И я... я не знаю, что даже сказать. Слов много, но они все застревают внутри.
— Это тебе спасибо. Спасибо за то, что научила меня жить. И принимать любую боль с достоинством. Сегодня я потерял ноги. А завтра могу потерять тебя. И свою жизнь. И это пугает меня больше, чем потеря ног. Я сам в шоке от себя, потому что говорю тебе это всё напрямую. Я никогда не был таким откровенным. Но сейчас... сейчас я не могу молчать.
— Не надо такое говорить! — воскликнула Джамиля. — Ты будешь жить! Ты здоров! Ты дышишь — и это главное! У нас начинается жизнь! Понимаешь? Начинается!
— Какая жизнь? — спросил он тихо. — Ты поздно проснулась, Джамиля. Когда я уже ухожу туда, ты говоришь мне, что готова жить со мной.
— Ты будешь жить! — повторила она.
— Ладно, буду, — сказал он, и улыбнулся.
— Пошутил я. Просто... если меня вдруг не станет, — продолжил он. — То научись быть счастливым человеком. Выходи по вечерам. Дыши свежим воздухом. Смотри на небо. И не забывай нашу скамейку. Думаю, ты помнишь её.
Джамиля замерла. Перед её глазами тут же всплыли школьные дни. Тот самый переулок, где он провожал её до улицы, а потом исчезал, чтобы никто не видел их вместе. Он боялся, что её осудят. Он боялся за её репутацию. Он прятал свою любовь, чтобы защитить её.
— Помню, — прошептала она, и на губах её появилась лёгкая, едва заметная улыбка. — Конечно, помню.
— Если я сделал что-то плохое или сказал что-то не так, то прости меня, — произнес Ислам.
— Ты ничего не сделал, чтобы я прощала тебя. Ты никогда не делал мне плохо. Никогда.
Она замолчала, пытаясь сглотнуть ком в горле, но он не проходил.
— Это ты прости меня, — продолжила она, и слёзы потекли по её щекам. — Прости меня за то, что я не пришла раньше. За то, что я не знала. За то, что я позволила всему этому случиться. За то, что я не была рядом, когда я была тебе нужна.
— Тише, тише, — остановил он её мягко.
Ты ни в чём не виновата. Ни в чём. Всё, что случилось, — это была воля Аллаха. И я принимаю её. Я принимаю всё. Кроме одного.
Он замолчал, и взгляд его стал глубже, пронзительнее.
— Я не могу принять, что ты страдала. Что ты плакала. Что ты была одна. Вот чего я не могу принять.
Джамиля закрыла глаза, пытаясь сдержать слёзы, но они текли и текли, и она не могла их остановить.
Ислам медленно, очень медленно, будто каждое движение отдавалось болью во всём теле, потянулся к своему телефону, лежащему на тумбочке. Его пальцы — бледные, тонкие, чуть дрожащие — взяли телефон, и он начал снимать с него чехол. Чёрный, потёртый, местами облезший от времени.
Он перевернул чехол, и Джамиля увидела: с обратной стороны, между чехлом и телефоном, хранилась фотография. Маленькая, потёртая по краям, с загнутыми уголками. Видно было, что её носили долго. Очень долго. Что её касались много раз.
— Вот. Возьми. На память.
Джамиля взяла фотографию, и пальцы её дрожали так сильно, что она едва не уронила её. Она поднесла снимок к глазам, и сердце её остановилось.
На фотографии была она.
Та самая, школьная. Та самая, которой она была много лет назад. Она стояла у старого дерева, у той самой скамейки, где они проводили всё своё свободное время.
Она тогда даже не знала, что он её снимает. Он просто достал телефон и сделал этот кадр, а она даже не заметила.
— Это... это я? — выдохнула Джамиля.
Она провела пальцем по фотографии.
— Я... я забыла об этом дне.Я забыла, что ты меня фоткал. Я забыла, что это было.
— Ты смеялась тогда. Ты смеялась так, что у меня сердце остановилось. Я смотрел на тебя и думал: «Как можно быть такой красивой?» И я сделал этот снимок. Чтобы запомнить этот момент навсегда. Чтобы носить его с собой повсюду.
Джамиля смотрела на фотографию, и слёзы её капали прямо на снимок. Она вытирала их пальцами, боясь повредить бумагу.
— Ты носил его с собой? Всё это время? Столько лет? Даже когда нас не было рядом? Даже когда ты думал, что я вышла замуж? Даже тогда?
— Да, — ответил он просто, и в этом «да» было столько любви, столько преданности, столько тоски, что у Джамили перехватило дыхание. — Всегда носил. Куда бы я ни пошёл. Даже на войну. Даже когда меня ранили. Даже когда я лежал в госпитале без сознания. Она была со мной. Я немного и фотограф, знаешь ли, — добавил он.
— Люблю фоткать всё самое красивое. А ты для меня — самое красивое, что было в этой жизни.
Джамиля почувствовала, как её щёки заливает румянец. Она опустила глаза, пряча смущение, но не могла сдержать лёгкой, трепетной улыбки, которая тронула её губы. Она снова посмотрела на фотографию, и пальцы её гладили край снимка.
— Очень красиво вышло, — прошептала она. — Правда, очень красиво. Спасибо тебе. Спасибо, что сохранил это. Спасибо, что носил с собой всё это время. Спасибо, что помнил меня.
— Я носил его под чёрным чехлом. Чтобы никто не увидел. Я специально поменял прозрачный чехол на чёрный. Спрятал эту фотографию ото всех. Потому что не люблю, когда на тебя смотрят. Даже на фотографию.
— Ты тот самый ревнивый человек!
Ислам усмехнулся в ответ. Не широко — только уголками губ, чуть приподняв одну бровь.
— И даже не говори. Слишком ревнивый. Слишком. До безумия. До потери пульса.
Ты даже не представляешь, как я ревновал тебя, — добавил он тихо. — Когда ты вышла замуж, я чуть не сошёл с ума. Я хотел прийти и забрать тебя. Забрать силой. Но я не мог. Потому что знал: ты сделала этот выбор сама. Но я ни на секунду не переставал любить тебя. Ни на секунду. Даже когда думал, что ты счастлива с ним, я молился за тебя. Я просил Аллаха, чтобы Он хранил тебя. Чтобы Он дал тебе счастье. Даже если это счастье было не со мной.
Джамиля слушала его, и слёзы текли по её щекам. Она не могла их остановить.
— Так что вот такие вот дела, Джамиля. Не забывай, что я ещё люблю тебя.
Он медленно, с трудом поднял руку и прижал её к сердцу. Жест этот был простым.
— Ты меня убила ещё в августе своей красотой. Я до сих пор не пришёл в себя.
— И я тоже, — прошептала Джамиля, и улыбка её стала шире. — Я тоже тебя люблю.
Она почувствовала, что время уходит. Кто-то мог зайти в любую минуту. Родственники могли вернуться из больницы. И тогда начнутся вопросы, которых она не выдержит. Она сделала шаг к двери, но остановилась.
— Что-то скажешь на последок? — спросила она, обернувшись. Но Ислам просто посмотрел на неё долгим, тёплым взглядом и сказал:
— Ты очень красивая.
Джамиля улыбнулась. Той самой улыбкой, в которую он влюбился когда-то.
— Это не конец? — спросила она тихо.
— Это начало.
Он тут же сделал вид, что ложится спать. Он опустил голову на подушку и закрыл глаза, но на губах его играла лёгкая улыбка.
— У этой истории не будет конца, пока я дышу, — сказал он тихо, почти шёпотом.
— Спокойной ночи, — сказала Джамиля, улыбнувшись, и взялась за ручку двери, чтобы открыть её и выйти.
— Эй, — остановил он её голосом.
Джамиля обернулась.
— Джамиля, отнеси эту еду, — сказал он, не открывая глаз. — Я не буду есть сегодня. Что-то не проголодался я.
Он тут же закрыл глаза, делая вид, что засыпает, чтобы она взяла поднос с его шкафа. Но на самом деле он хотел, чтобы она подошла ближе. Хотя бы на мгновение.
Джамиля подошла к маленькому шкафчику и взяла поднос. Её мягкие, белоснежные руки коснулись края подноса. Она не посмотрела на парня, но он тайно приоткрыл глаза и посмотрел на её руки. На эти тонкие, красивые пальцы. Он сделал это нарочно — чтобы увидеть её руки, чтобы она приблизилась хотя бы на мгновение.
Но Джамиля взяла поднос, выключила свет и вышла, закрыв за собой дверь.
В коридоре она остановилась. Улыбка на её лице расширилась, осветив всё вокруг, несмотря на усталость и боль.
И тут она увидела Линду. Та стояла, скрестив руки на груди, и смотрела на неё с прищуром.
— Что ты лыбишься? — спросила Линда, подняв одну бровь. — А ну-ка колись!
— Не спрашивай! — улыбнулась Джамиля. Просто мы поговорили с ним.
— Да? — Линда приблизилась. — И о чём же?
— Секрет! — ответила та, и тут же села на стул, стоящий у стены, прижимая поднос к груди. — Просто секрет, Линда. Но он хороший. Очень хороший.
***
Раиса сидела на кухне одна. Она взяла телефон и набрала номер сына. Гудок. Ещё один. Третий.
— Сынок, купи хлеба по дороге, — сказала она в трубку после гудка, хотя знала, что он не слышит. Она сбросила вызов и набрала снова. Никто не брал трубку.
Раиса вздохнула и положила телефон на стол. Она посмотрела на кастрюлю с супом, который ждал на плите. Ароматный, наваристый, с домашней лапшой, которую она сама раскатывала сегодня утром. Она накрыла кастрюлю крышкой, чтобы не остывал, и села за стол, подперев щекой руку. Раиса была дома одна. Она снова взглянула на телефон. Сын не отвечал. Джамиля не возвращалась.
И вдруг — стук в дверь.
Раиса вздрогнула. Она никого не ждала. Сын бы не стал стучать, у него есть ключи. Джамиля тоже могла бы зайти сама. Кто бы это мог быть?
Она встала, поправила платок, одёрнула платье, оправила рукава, чтобы выглядеть достойно перед гостем, кем бы он ни был. Раиса подошла к двери, отодвинула засов и открыла.
И замерла.
На пороге стояла Зура.
Раиса узнала её сразу, хотя они не виделись много лет. Зура стояла, опираясь рукой о косяк двери. Лицо ее было осунувшимся, под глазами, тёмные круги, которые не скрывала даже тусклость вечернего света. Глаза её были красными, опухшими — видно было, что она плакала долго и много. Она стояла, еле держась на ногах.
В руках она держала пакет, в нём угадывались хлеб и сладости. Чеченский обычай: идти в гости не с пустыми руками, даже если сердце разрывается от боли.
— Салям алейкум! — произнесла Зура.
Она протянула пакет Раисе. Раиса стояла, не в силах пошевелиться. Сердце её колотилось где-то в горле. Она не ожидала увидеть эту женщину. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. Она не хотела её видеть. Слишком много боли было связано с этой семьёй. Слишком много обид. Слишком много ран, которые, казалось, зажили, но стоило только взглянуть на эту женщину — и они открылись снова, закровоточили.
Но Зура стояла перед ней, бледная, сломленная, еле живая от горя. И Раиса не могла закрыть перед ней дверь. Не могла. Чеченский обычай не позволял. Человечность не позволяла. Совесть перед Всевышним не позволяла.
— Ва алейкум салам, — ответила Раиса.
Она взяла пакет машинально, даже не взглянув на него. Глаза её были прикованы к лицу Зуры.
— Заходи, — сказала она, и сама не поверила, что произнесла эти слова.
Она отступила в сторону, пропуская Зуру в прихожую. Та переступила порог медленно, будто ноги её были налиты свинцом. Она остановилась, оглядываясь, будто не знала, куда идти, будто оказалась в чужом мире.
Раиса закрыла дверь.
Женщины прошли на кухню. Зура села на стул, который указала ей Раиса, и положила руки на колени. Пальцы её дрожали. Она сжала подол своего платья в кулаках, пытаясь успокоиться, но это не помогало.
Раиса стояла у стола, не зная, что делать. Руки её сами потянулись к чайнику. Надо поставить чай. Надо угостить гостью. Так принято. Так правильно.
— Не надо чая, — остановила её Зура. — Я пришла поговорить с тобой.
Раиса замерла. Она медленно убрала руки от чайника, села напротив Зуры и сложила руки на столе. Она смотрела на гостью и ждала.
— Хорошо, — сказала она тихо. — Я слушаю.
Зура глубоко вздохнула, будто собиралась с силами перед прыжком в пропасть.
— Как вы? — спросила Зура. — Как ваши дела? Как здоровье?
Раиса удивилась этому вопросу. Зачем Зура пришла спрашивать о её здоровье? Зачем эти формальности, когда на лице гостьи написана трагедия, когда она еле держится на ногах?
— Всё хорошо, — ответила Раиса осторожно. — С нами всё хорошо, Альхамдулиллях. А вы? Как вы сами? Как ваше здоровье?
Зура опустила глаза. Она сжала платье в кулаках так сильно, что костяшки её пальцев побелели.
— Печально... — ответила она.
Слёзы навернулись на её глаза. Она не плакала, она сдерживалась из последних сил, но слёзы уже блестели в уголках её глаз, готовые упасть в любую секунду.
Раиса почувствовала, как холод пробежал по её спине. Она подалась вперёд, вглядываясь в лицо Зуры.
— Что случилось?
Зура молчала несколько долгих секунд. Она смотрела в одну точку на столе, будто пыталась собраться с силами. Потом она глубоко вздохнула, выпрямилась и посмотрела Раисе прямо в глаза.
— Вчера... — начала она. Вчера мой сын попал в аварию.
Раиса почувствовала, как сердце её остановилось. Слово застыло на губах, но она не могла произнести его.
— О Аллах... — выдохнула она, и руки её сами потянулись к груди. — Как? Как это случилось?
Зура закрыла глаза. По щеке её скатилась слеза. Она не вытирала её.
— Он попал в аварию, — повторила она, и каждое слово давалось ей с трудом. — И остался без ног.
— О Аллах, какая ужасная новость... — прошептала Раиса. — Да сохранит его Всевышний. Да дарует ему терпение и исцеление.
Зура кивнула, но не подняла глаз.
— Очень... — сказала она тихо. — Очень тяжёлая новость.
Раиса не знала, что сказать. Какие слова утешения могут помочь матери, потерявшей сына, не физически, но душой?
— И я хотела бы попросить у тебя прощения, — сказала Зура. — Пожалуйста, извини меня. Пожалуйста, прости меня за то, что я разрушила твоё замужество.
Раиса замерла. Она не ожидала этого. Не ожидала, что старая рана, которую она так старательно хоронила в глубине души, откроется снова.
Она медленно перевела взгляд к окну. За стеклом догорал закат, окрашивая небо в тёплые, прощальные тона. Она смотрела на этот закат, но не видела его. Перед глазами её стояло другое, годы назад. Другая жизнь. Другая боль.
— Мой муж, — начала она тихо. — Мой покойный муж никогда не говорил мне. Никогда он не говорил мне, что женат. Никто не сказал мне, что у него есть жена. Что есть у него ты.
Она замолчала, сглатывая ком в горле.
— Я узнала обо всём слишком поздно, — продолжала она. — Когда уже родила детей. Когда уже построила семью. Когда уже нельзя было ничего вернуть назад.
Зура сидела, низко опустив голову. Слёзы капали на её платье.
— Прости меня, — прошептала она. — Я не знала...
— Но это все прошлое, — сказала Раиса.
— Это все уже в прошлом. Я все забыла. Альхамдулиллях за все.
Зура подняла на нее заплаканные глаза.
— Давай забудем эти прошлые раны. Давай будем жить в примирении. Пожалуйста. Я прошу тебя. Ради наших детей. Ради всего, что было и что будет.
Раиса молчала долго, очень долго.
Она сидела, и в голове её проносились мысли. Она думала о том, что Зура, возможно, пришла просить не только прощения. Она думала о том, что, возможно, Зура хочет попросить руку Джамили для своего сына. И от этой мысли сердце её сжималось от страха.
Как она отдаст свою дочь за инвалида? Как она позволит своей кровиночке связать свою жизнь с человеком, который не может ходить? Как она сможет смотреть на мучения своей дочери, которая будет ухаживать за мужчиной без ног?
Но в то же время она вспомнила, как горели глаза Джамили, когда та вернулась от Линды. Как она улыбалась. Как она светилась. Как она говорила о нём.
Раиса закрыла глаза на мгновение, а потом открыла их и посмотрела на Зуру.
— Я вас простила, Зура. Я простила тебя. Но давай закончим все между нами здесь. На этом.
Зура вздрогнула, будто ее ударили.
— Не надо, Раиса! — воскликнула она, и голос ее сорвался. — Не надо так! Твоя дочь любит моего сына! Я знаю! Я видела, как она смотрит на него! Как он смотрит на нее!
Она подалась вперед, протягивая руки к Раисе.
— Я давно должна была прийти к тебе! — продолжала она.— Мы должны были поговорить с тобой на эту тему уже давно! Про наших детей! Про их чувства! Про то, что Аллах соединил их сердца еще в школе!
— Зура. Я просто... я не хочу выдавать свою дочь за твоего сына.
Зура замерла. Она смотрела на Раису.
— Я тебя понимаю... — прошептала она. — Я понимаю... Я не хочу, чтобы наши дети повторили нашу судьбу, — продолжала она. — Я не хочу, чтобы они страдали из-за наших ошибок. Я хочу, чтобы они были счастливы. Пожалуйста, Раиса. Давай забудем.
Она медленно, тяжело поднялась со стула. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она стояла перед Раисой, сломленная, уничтоженная, но не сломленная до конца.
Раиса тоже встала.
И вдруг Зура шагнула к ней. Она протянула руки и обняла Раису. Обняла так крепко, будто боялась, что та исчезнет.
— Это мы создали много бед... — начала Зура. — Мы, родители. Мы разрушили их жизни. Мы не дали им быть вместе. Мы испугались. Мы осудили. Мы запретили.
Она рыдала, уткнувшись в плечо Раисы, и плечи ее вздрагивали.
— А теперь мой сын лежит без ног, — продолжала она сквозь слезы. — И единственное, что заставило его улыбнуться за последние дни — это твоя дочь. Твоя Джамиля. Она пришла к нему, и он ожил. Он улыбнулся. Он заговорил.
Она подняла голову и посмотрела Раисе в глаза. Взгляд ее был полон мольбы.
Зура подняла голову и посмотрела Раисе прямо в глаза. Взгляд ее был полон такой отчаянной мольбы, что у Раисы сердце сжалось.
— Я не прошу тебя отдавать ее за него замуж.Я не прошу тебя о таком. Я понимаю... я всё понимаю. Ты мать. Ты хочешь для своей дочери лучшей участи. Ты хочешь, чтобы у неё был здоровый муж, чтобы у неё были дети, чтобы у неё была счастливая жизнь. Я понимаю это. Я сама мать.
Она замолчала, сглатывая ком в горле.
— Я просто прошу тебя об одном, — продолжала она. — Не запрещай ей навещать его. Позволь ей быть рядом с ним. Позволь им быть вместе... хотя бы пока он жив.
Последние слова она произнесла с такой болью, что Раиса почувствовала, как холод пробежал по ее спине.
— Что ты имеешь в виду?Что значит «пока он жив»? Что ты говоришь, Зура?
Зура опустила голову. Плечи ее задрожали. Она уткнулась лицом в плечо Раисы и разрыдалась громко, навзрыд, так, как плачут только матери, теряющие своих детей.
— У моего сына... У моего сына... рак... последняя стадия...
Раиса открыла рот от шока. Она не могла поверить. Не могла осознать. Не могла принять.
Рак. Последняя стадия.
Её дочь. Её Джамиля. Которая сейчас находится у родственников Линды. Которая, возможно, уже видела его. Которая, возможно, уже влюблена в него. Которая, возможно, уже не представляет своей жизни без него.
Мысли закрутились в голове Раисы, как вихрь.
*О Аллах... Она сейчас там... она видит его... она видит его без ног... она видит его умирающим...*
*А вдруг она плачет? А вдруг она рыдает где-то в углу, и никто не может её утешить? А вдруг она не перенесла этого зрелища? А вдруг ей стало плохо?*
*Её надо вернуть домой! Немедленно! Я так и знала! Я знала, что если она пойдёт в этот дом, то увидит его! Я знала, что она не сможет устоять! Я знала, что эта встреча принесёт только боль!*
— У моего сына рак последней степени! — повторила Зура, и голос её был полон отчаяния. — Поэтому... поэтому... пожалуйста, Раиса! Пока дай ему видеться с ней! Пока он ещё жив! Пока он ещё дышит! Пока он ещё может смотреть на неё и улыбаться!
Она схватила Раису за руки.
— Я не прошу о многом!Я не прошу, чтобы ты отдала её за него! Я просто прошу дать ему последнюю радость в этой жизни! Позволить ему увидеть её улыбку! Позволить ему услышать её голос! Позволить ему умереть с мыслью, что он был любим!
Раиса стояла, и сердце её разрывалось. В груди боролись два чувства: страх за свою дочь и жалость к этой женщине, к этой матери, которая теряет своего сына.
— Хорошо. Хорошо, Зура. Я разрешаю.
Она взяла Зуру за руки и помогла ей подняться.
— Спасибо тебе, — прошептала она. — Да вознаградит тебя Аллах за твоё доброе сердце.
Раиса молчала. Она смотрела на эту женщину и думала о своей дочери. О том, что ждёт её впереди. О том, сколько слёз ей ещё предстоит пролить.
Женщины стояли так, обнявшись, три долгих минуты. Тишина в кухне была наполнена только их рыданиями и тиканьем часов. Две матери, две женщины, которые пережили столько боли из-за одного мужчины, стояли и плакали — каждая о своём. О прошлом, которое нельзя вернуть. О настоящем, которое приносит боль. О будущем, которое пугает неизвестностью.
***
— Джамиля?! — голос Линды сорвался, она приблизилась к ней и вгляделась в ее лицо побелевшими, обезумевшими от ужаса глазами. — Джамиля, вставай, прошу тебя, вставай!
Она вцепилась в плечи Джамили, начала трясти её, дёргать, будто пыталась вырвать её из сна, из неведения, из этого страшного, обманчивого спокойствия.
— Вставай! Ты должна встать и услышать... услышать страшную новость!
Джамиля вскочила мгновенно, будто ее ударило током.
— Что?! — выкрикнула она, вглядываясь в лицо Линды. — Что случилось?! Говори!
Линда открыла рот, но вместо слов из неё вырвался лишь сдавленный всхлип. Она смотрела куда-то вдаль, в пустоту комнаты, мимо Джамили, будто видела там что-то, что уже невозможно было исправить.
— Линда! — Джамиля схватила её за плечи и встряхнула. — Что случилось?! Закричала она, и голос её дрожал от страха. — Ради Аллаха, скажи мне! Что-то с мамой?!
— Нет... — выдохнула Линда, и слёзы потекли по её щекам. — С мамой твоей всё хорошо... но...
— НО ЧТО?! — закричала Джамиля так громко, как никогда в жизни не кричала. — ЧТО СЛУЧИЛОСЬ?! СКАЖИ МНЕ!
— Вчера... — начала Линда. — Вчера ночью... Ислам... он умер.
Джамиля сделала шаг назад. Потом ещё один. Её спина ударилась о стену с таким грохотом, что, казалось, весь дом содрогнулся от этого удара. Она прижалась к стене.
— Что ты несёшь? — прошептала она. — Что ты говоришь, Линда? Он же... он же вчера был жив... он говорил со мной... он улыбался мне...
Она резко обернулась к окну, отодвинула занавеску и выглянула во двор.
И всё поняла.
Во дворе было много людей. Старейшины в строгих чёрных одеждах. Мужчины в исламских одеяниях, с бородами, с печальными, суровыми лицами. Женщины с подносами, которые ходили туда-сюда, разнося суп и хлеб. Все в чёрном. Все с опущенными головами.
Тезет. Соболезнования.
— НЕТ!!! — закричала Джамиля, и крик этот вырвался из самой глубины её души, из самого сердца, разрывая горло, ломая голосовые связки. — НЕТ!!! НЕТ!!!
Она закрыла уши ладонями, будто пыталась заглушить этот крик, но он звучал внутри неё, разрывая её на части.
— НЕТ! ОН НЕ МОГ УМЕРЕТЬ! ОН ВЧЕРА БЫЛ ЖИВ! ОН БЫЛ ЗДОРОВ! ОН ГОВОРИЛ СО МНОЙ! ОН УЛЫБАЛСЯ МНЕ! ОН... ОН ОБЕЩАЛ МНЕ... ОН ОБЕЩАЛ, ЧТО МЫ БУДЕМ ВМЕСТЕ!
Она упала на пол, рыдая, колотя кулаками по полу, и слёзы её смешивались с пылью.
Линда подбежала к ней, упала рядом на колени и крепко обняла её, прижимая к себе, пытаясь укрыть от этой боли, хотя знала — укрыть от неё было невозможно.
— Прости меня, Джамиля, — шептала она сквозь слёзы. — Прости меня, что я сказала тебе это. Прости меня, что ты узнала это от меня. Я не хотела... я не хотела, чтобы ты узнала это такой новостью.
— Почему?! — кричала Джамиля, уткнувшись в плечо Линды. — Почему он умер?! За что?! За что Аллах забрал его?! Он же был таким молодым! Он же был таким хорошим! Он же не заслужил этого! Он не заслужил такой смерти! Когда он умер Скажи мне. Когда?
— Вчера ночью, — ответила Линда, вытирая слёзы. — Вчера, после того как ты ушла... у него начались сильные боли... врачи ничего не смогли сделать... он умер от боли... от той боли, которую никто не мог остановить.
Джамиля закрыла глаза. Она вспомнила его лицо. Его улыбку. Его голос. Всё это было. И всё это ушло.
— Линда... Линда, ты знаешь... ты знаешь, как я разбита?
Она протянула свои руки, и они дрожали, мелко, неудержимо, будто по ним пропускали ток. Руки дрожали так сильно, что Джамиля не могла их остановить.
— Посмотри на мои руки! — крикнула она, протягивая их Линде. — Посмотри! Они дрожат! Они не останавливаются! Я не могу их остановить! Я не могу остановить эту боль! Она разрывает меня изнутри!
— Джамиля, всё будет хорошо...
— НИЧЕГО НЕ БУДЕТ ХОРОШО! — закричала Джамиля, отталкивая её. — ТЫ ПОНИМАЕШЬ?! НИЧЕГО НЕ БУДЕТ ХОРОШО! ЕГО БОЛЬШЕ НЕТ! ОН УМЕР! ОН НИКОГДА НЕ ВЕРНЁТСЯ! Я НИКОГДА НЕ УСЛЫШУ ЕГО ГОЛОС! Я НИКОГДА НЕ УВИДУ ЕГО УЛЫБКУ!
Она упала на колени, закрывая лицо руками, и плечи её сотрясались от рыданий.
Линда стояла над ней, не зная, что делать.
— Джамиля. — Джамиля, послушай меня. Мы должны выйти. Мы должны попрощаться с ним.
— Зачем? — спросила она. — Зачем ты говоришь мне это? Зачем ты заставляешь меня выходить туда? Ты не видишь, что я разбита? Ты не видишь, что я не могу пошевелиться?
— Я вижу. Но я хочу, чтобы ты попрощалась с ним достойно. Чтобы ты проводила его так, как он заслуживает. А не пряталась здесь, в этой комнате, рыдая в подушку.
Она взяла Джамилю за руки.
— Если ты не попрощаешься с ним сейчас, — сказала она тихо. — Ты будешь казнить себя всю оставшуюся жизнь. Ты будешь помнить этот момент и жалеть, что не вышла. Пожалуйста, Джамиля. Ради него. Ради себя.
Джамиля смотрела на неё, и слёзы текли по её щекам. Она не хотела выходить. Она хотела остаться здесь, в этой комнате, и никогда больше не выходить в мир.
Но она знала: Линда права.
Двадцать минут они боролись в комнате. Двадцать минут криков, рыданий, объятий и слёз. Двадцать минут, которые длились вечность.
А потом во двор заехала газель.
Джамиля выглянула в окно и увидела, как мужчины выносят из дома тело, завёрнутое в белый саван.
Она замерла.
По мусульманским канонам, тело должно вернуться в землю как можно скорее. В Чечне умерших хоронят в день смерти или на следующий день — так велит строгий регламент ислама. Задержка считается неуважением к усопшему. Верующие стремятся провести похороны до захода солнца, если человек умер утром, или на следующий день. Это позволяет ускорить переход души в мир иной и избавляет тело от разложения.
Исламские правила запрещают кремацию и использование гробов. Тело омывают, заворачивают в саван — кафан, и хоронят в грунте.
Как только тело предают земле, семья начинает принимать соболезнования. Обряд тезет.
Джамиля знала все эти правила. Она выросла в этой культуре. Она видела много похорон. Но никогда — никогда — она не думала, что будет стоять на похоронах своего любимого человека.
Она вышла во двор.
Во дворе было много мужчин. Они стояли молча, с опущенными головами, готовые отнести тело на кладбище. Женщины не могли идти с ними, это делали только мужчины. Женщины оставались во дворе, чтобы встречать соболезнования.
Джамиля стояла и смотрела, как увозят тело. Она не плакала. Она не могла плакать. Внутри неё была такая пустота, что даже слёзы не могли заполнить её.
Она смотрела на белый саван, в который было завёрнуто его тело, и вспоминала его лицо.
И когда она осознала, что его больше нет — что никогда больше она не увидит его, не услышит его голос, — из её груди вырвался крик. Крик, который разнёсся по всему двору, пробиваясь сквозь тишину соболезнований, сквозь рыдания других женщин.
Она зарыдала громко, навзрыд, не стесняясь, не сдерживаясь, отдавая всю свою боль этому крику.
В этот же момент мать Ислама — Зура — рухнула на землю. Она упала на колени, ударившись головой о землю, и закричала так, что у всех, кто стоял рядом, сердце разорвалось:
— Мой сын! — кричала она. — Мой сын! Мой единственный сын!
Женщины подбежали к ней, пытаясь поднять её, но она не вставала. Она билась о землю и кричала, кричала, кричала, пока голос её не сорвался в хрип.
Джамиля стояла и смотрела на неё. Она не могла подойти. Она не могла утешить. Она сама нуждалась в утешении, но никто не мог дать его ей.
И тут к ней подошла Раиса.
Она обняла дочь крепко, прижимая её к себе, укрывая её от всего мира, от всей этой боли, от всей этой трагедии.
— Доченька моя, — шептала она. — Доченька моя, держись. Держись, родная.
Джамиля уткнулась лицом в плечо матери и рыдала, рыдала, не в силах остановиться.
— Мама, — шептала она сквозь слёзы. — Мама, его больше нет. Его нет. Я никогда больше не увижу его.
— Я знаю, доченька, — плакала Раиса. — Я знаю.
А рядом стоял Муслим. Он смотрел на тело, которое уносили, и даже не подозревал, что это его единокровный брат. Что у них один отец. Что они — одна кровь.
Раиса посмотрела на сына, и сердце её сжалось. «Ты никогда не узнаешь об этом, — подумала она. — Я поклялась себе, что никогда не расскажу тебе. Это умрёт вместе со мной.»
Она перевела взгляд на дочь, которая рыдала у неё на плече. Потом снова на сына, который стоял, глядя в пустоту.
И Раиса заплакала. Заплакала так, как не плакала много лет.
— Это я всё разрушила, — шептала она.
— Это я во всём виновата. Если бы я знала, что он умрёт, — рыдала она. — Если бы я знала, я бы никогда не запрещала им быть вместе. Я бы разрешила ей быть с ним до самого конца.
Но было поздно. Слишком поздно.
И в этот момент начался дождь.
Сначала редкие, крупные капли упали на землю, поднимая пыль. Потом дождь усилился, превратившись в ливень. Капли стекали по двору, смешиваясь со слезами женщин, с рыданиями матерей, с тишиной мужчин.
Джамиля подняла голову и посмотрела на небо.
Дождь стекал по её лицу, смешиваясь со слезами.
И в этот момент она осознала.
Это последний их дождь.
Последний дождь, который они могли бы встретить вместе.
Последний.
Навсегда последний.
Джамиля стояла под этим дождём и понимала: её жизнь никогда не будет прежней. Потому что часть её ушла вместе с ним.
Навсегда.