35 глава
На следующее утро Джамиля не смогла оторвать себя от постели. Дикая усталость разлилась по всему телу, пригвоздив ее к матрасу. Казалось, невидимая, раскаленная цепь обмотала её конечности, лишая возможности сделать даже вдох без резкой вспышки боли. Лицо горело, каждая ссадина пульсировала в такт испуганному сердцу. Она лежала в полузабытьи, глядя в потолок, и единственное, что удерживало её душу в этом израненном теле, — это вера.
Когда пришло время намаза, Джамиля, преодолевая тошноту и головокружение, заставила себя подняться. Вера в Аллаха была её единственным якорем в океане боли и предательства. Совершив омовение дрожащими руками и прочитав молитву, она из последних сил дошла до кухни. Дома не Дома не раздавалось ни единого шороха. Муслима не было. Обессиленная, она снова провалилась в тяжелый, лихорадочный сон.
Ближе к полудню тишину квартиры разрезал резкий звук, поворот ключа в замке. Джамиля вздрогнула и приподнялась на локте, превозмогая ломоту в пояснице. В дверях появилась мать, Раиса. Она выглядела осунувшейся, похудевшей, с темными кругами под глазами от бессонных ночей в больничной палате мужа. Только глаза, полные тревоги, лихорадочно блестели. Тяжело дыша, она поставила пакеты с продуктами на стол и замерла, уставившись в окно мертвенным, неподвижным взглядом.
— Зачем ты вернулась? — безжизненным голосом спросила мать. Она даже не обернулась, словно знала, что дочь стоит у неё за спиной, но не хотела видеть её лица. Ни один мускул не дрогнул на лице Раисы, ни одна эмоция не просочилась сквозь ледяную маску.
— Мама... ты вернулась, — прошептала Джамиля, хватаясь за косяк двери, чтобы не упасть. — Как отец? Что говорят врачи?
Раиса медленно повернула голову, но смотрела всё еще куда-то мимо дочери, в пустоту.
— Я спросила тебя: зачем ты вернулась? — повторила она и тяжело опустилась на стул.
— Как «зачем»? — Джамиля растерялась, её голос дрогнул. — Мама, это мой дом. Здесь мои родители, мой брат... К чему такие вопросы? Разве ты не рада меня видеть?
Наступила гнетущая тишина. Раиса молчала несколько секунд, и в этой тишине чувствовалось, как внутри нее закипает вулкан.Эмоции, которые она сдерживала неделями, ухаживая за больным мужем, выплеснулись наружу в одночасье.
— Мама?
— Зачем ты разрушила свое замужество?! — закричала она так громко, что Джамиля невольно отшатнулась. Это был не просто крик, это был вопль отчаяния и глубоко спрятанной боли. — Зачем ты опозорила нас?! Зачем ты притащила этот позор в наш дом, когда твой отец лежит при смерти?!
Слезы хлынули из глаз матери неконтролируемым потоком. Она закрыла лицо руками, содрогаясь всем телом.
— Мама, пожалуйста... — Джамиля, едва переставляя ноги, подошла и села на стул напротив, пытаясь дотянуться до материнской руки.
— Что «мама»?! — Раиса резко отбросила её руку и посмотрела на дочь глазами, полными ярости и скорби. — Нет у тебя больше матери! Понимаешь? Ты эгоистка! Ты думаешь только о себе! Только о себе!
— Пожалуйста, на этот раз выслушай меня! — взмолилась Джамиля. — Ты даже не посмотрела на меня! Ты знаешь, что произошло в том доме?
— Не хочу я ничего слушать! — перебила ее мать, переходя на ядовитый шепот. — Опять твои речи о том, как тебя «не ценят»? Твой злой язык... это всё он! Ты не можешь держать его за зубами, ты вечно споришь, ты вечно недовольна! Ты пошла в чужую семью и вместо того, чтобы стать её частью, ты разрушила всё своей гордыней! Ты опозорила имя отца!
— А что мне нужно было делать?! — Джамиля не выдержала. Она тоже закричала, и этот крик был полон гнева, который копился в ней долгие годы. Она вскочила, её глаза расширились, а лицо, изуродованное синяками, которые мать в своем ослеплении даже не хотела замечать, исказилось от муки. — Терпеть?! Сносить всё, что они со мной делали?! Мама, посмотри на меня! Посмотри на мое лицо!
— Свой характер при себе держи! Я тебе сколько раз говорила?! Говорила или нет?! — Раиса сорвалась на визг, её лицо покраснело от прилива гнева. Она заметалась по кухне, хватаясь за край стола. — Ты думаешь, мне в радость выслушивать проклятия твоей свекрови? Она звонит и звонит со вчерашнего дня! Ты понимаешь, через что я прохожу из-за твоей строптивости?
— Я не буду держать характер в себе, когда моего отца унижают! — Джамиля выкрикнула это прямо в лицо матери. — Ты хочешь, чтобы я улыбалась в ответ на их грязь?
— Поэтому вот так тебя и вышвырнули! Как ненужную вещь! — Мать скрестила руки на груди. — Теперь живи как хочешь. Ты сама выбрала этот путь.
— Ты издеваешься надо мной, мама? — Джамиля сделала шаг вперед. — Ты думаешь, я мечтала о такой судьбе? Я хотела, чтобы меня били? Чтобы меня топтали? — Она вдруг горько усмехнулась, и этот смех был страшнее слез. — А ведь тебя тоже когда-то отправили домой! Тебя тоже муж бросил, и ты вернулась с позором! И меня теперь постигла та же участь! Ты довольна?! Теперь мы равны?!
— Замолчи! — Раиса замахнулась, но рука её дрогнула и повисла в воздухе. — Я хотела для тебя лучшего! Я хотела, чтобы ты ни в чем не нуждалась!
— Лучшего?! — Джамиля ткнула пальцем в свое изуродованное лицо. — Ты хоть посмотри на меня! Это — твое «лучшее»? Эти синяки — цена твоего спокойствия?!
— Из-за тебя твоего брата избили! — Мать перешла на глухой, обвиняющий шепот, тыча пальцем в сторону коридора. — Он из-за тебя сейчас терпит боль! Ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься!
— Муслима избили, потому что он — единственный в этом мире, кто встал на мою сторону! — Джамиля содрогалась от рыданий, но не отводила взгляда. — Он не сказал мне: «Терпи, когда тебя бьют». Он не сказал: «Глотай унижения ради денег». Нет, мама... Он сказал, что если его сестру тронут, он объявит войну. В нем чести больше, чем во всех твоих принципах!
— Уходи! — Раиса вдруг обмякла. Она указала рукой на дверь. — Уходи из этого дома.
— Как «уходи»? — Джамиля замерла, не веря своим ушам.. — Куда мне идти, мама? К кому? У меня никого нет, кроме вас!
— Просто уходи! Я не хочу тебя видеть! Ты — предвестница беды!
— Значит, это я виновата?! — Голос девушки превратился в истошный крик, полный невыносимой муки. — Я виновата, что меня избивали?! Я виновата, что меня никто не любит?! Я виновата-а-а-а-а!!!
Она рухнула на колени, закрыв голову руками, и её вопль, казалось, должен был расколоть стены этого дома. Но в этот момент в дверном проеме возникла тень.
Это был Муслим.
Джамиля осеклась, увидев брата. Его лицо было страшным свидетельством вчерашней схватки. Огромный отек и тяжелый кровоподтек насыщенного фиолетово-бордового цвета растеклись по скуле, захватывая нижнее веко. Кожа вокруг поврежденного глаза была натянута до блеска, припухшая и воспаленная. Он стоял, тяжело опираясь на косяк, и молча смотрел на мать.
Раиса сидела за столом, ссутулившись, как старуха на пепелище. На её лице не было ни капли жалости — только опустошенность и тупая, тягучая злоба.
— Кому уйти, мама? — спросил Муслим.
Мать не ответила. Она продолжала смотреть в одну точку на стене, словно Муслима здесь и не было.
— Мама, слушай меня внимательно! — Муслим сделал шаг к столу, чеканя каждое слово. — Никогда в жизни больше не смей говорить ей такое.
— Она нам жизнь испортила! — вдруг взорвалась Раиса, вскакивая со стула. — Жизнь! Ты понимаешь это?! Ты мужчина, вот и не лезь в женские дела! Твое дело — деньги приносить, а не сестру-неудачницу защищать!
— Тот, кого ты выбрала ей в мужья — не мужчина! — отрезал Муслим, и его единственный здоровый глаз сверкнул яростью. — Был бы он мужчиной, я бы сейчас не стоял здесь с разбитым лицом, а она не прятала бы шрамы под платком! Если бы он был человеком, я был бы свободен от этого бремени!
— Хватит её оправдывать! — Раиса зашлась в истерике. — Она проявила неуважение к его родне! Она не смогла промолчать, когда надо было!
— Не она испортила нам жизнь, мама, — Муслим смерил её долгим, тяжелым взглядом. — А ты. Ты продала её за спокойствие и достаток.
— Я испортила?! Я?! — Мать налетела на него, как фурия. — Когда у отца не было денег на операцию, ты заплатил?! Ты?! Сколько ты зарабатываешь на своей стройке? Гроши! А ее муж — человек с возможностями!
Муслим отшатнулся от неё, как от прокаженной.
— Ты зарабатываешь копейки! А её муж оплатил первую операцию! — кричала Раиса, брызгая слюной. — И мы не знаем, заплатит ли он за последнюю, без которой твой отец не выживет! Ты это понимаешь, герой?! На кону жизнь твоего отца, а ты защищаешь эту девчонку!
— Лучше быть бедным и честным, чем таким скотом, как он, — тихо, но твердо ответил Муслим. — Я зарабатываю честным трудом. И я не продам сестру за медицинские счета.
— Мы долго жили в нищете! Слишком долго, сынок! — Раиса вдруг обернулась к Джамиле, её лицо исказилось от ярости. — Уходи! Что ты уставилась?! Видишь, ты даже сына против матери настроила!
Муслим молчал мгновение, а затем медленно повернулся к сестре.
— Ладно. Иди, Джамиля. Собирай свои вещи. И мои тоже.
Раиса замерла, её глаза округлились от шока.
— Что?..
— Раз в этом доме тебе не рады, значит, и мне здесь места нет. . — Я не смогу жить под одной крышей с женщиной, даже если она моя мать, у которой полностью отсутствует женская солидарность. У которой вместо сердца — калькулятор.
— Что ты сказал?! — Раиса бросилась к сыну и вцепилась в его куртку мертвой хваткой. — Ты никуда не пойдешь! Никуда! Ты у меня один! Муслим, умоляю, не оставляй меня!
— Тогда и сестра останется здесь, — он рывком освободился от её рук. — Если уйдет она — уйду и я. Ты вообще думала, где ей жить? На улице?! Ты хочешь, чтобы она бродила как нищенка, прося кусок хлеба у чужих людей, пока у неё есть живой брат и мать?! Подумай головой, мама.
— Хорошо! Хорошо! — Раиса внезапно закрыла лицо руками и зарыдала навзрыд, рухнув обратно на стул. — Пусть будет так! Вы всегда считали меня никем! Делайте что хотите! Садитесь мне на шею, уничтожьте меня окончательно!
— Никто на тебя не садится, мама, — устало произнес Муслим. — Просто перестань лезть в ее жизнь своей ненавистью.
— Ты как с матерью разговариваешь?! Тебе не стыдно? Я от тебя такого не ожидала... Ты мой сын!
— А как ты ожидала, мама? — Муслим горько покачал головой. — Разве ты родила только меня? Посмотри на неё! Это — твоя дочь! Она годами убирала, готовила, стирала для тебя, пока ты отдыхала! Она была твоей правой рукой, а ты выбросила её при первом же удобном случае!
— И всё-таки... она опозорила их семью... — прошептала мать, все еще цепляясь за свои убеждения. — Люди будут говорить...
— Зачем тебя волнуют чужие люди?! Зачем?! Почему их мнение для тебя дороже крови твоего ребенка?! — Муслим указал на свои раны. — Ты посмотри на меня! И посмотри на неё! Мы — твоя семья. А не те, кто сплетничает у подъезда.
Раиса резко обернулась к сыну, её глаза, еще секунду назад полные слез, вспыхнули ледяным пламенем.
— Ты переходишь границы, Муслим! — прошипела она, впиваясь пальцами в край стола так, что побелели костяшки. — Это наше с Джамилей дело, слышишь? Не мужское это занятие — в женские разборки лезть!
— А ты свои границы давно перешла, мама! Давно! Ты так увлеклась ролью «страдалицы за семейный имидж», что забыла — перед тобой не товар, а твоя родная дочь!
Он тяжело выдохнул, глядя на мать с нескрываемым разочарованием, и голос его упал до опасного, вибрирующего шёпота:
— Я сейчас выйду. Оставлю вас одних. Поговорите, если у вас еще осталось хоть что-то человеческое друг для друга. Но предупреждаю: если я услышу, что ты продолжаешь её ломать, я уйду из этого дома навсегда. И тогда не ищи меня!
Муслим бросил последний взгляд на Джамилю — полный поддержки и безмолвной боли — и вышел, хлопнув дверью. Кухню накрыла тяжелая, гнетущая тишина. Слышно было лишь, как тикают часы на стене да прерывисто дышит Раиса. Джамиля стояла, прижавшись спиной к кухонному гарнитуру.
— Мама... — едва слышно начала она.
Ответа не последовало. Раиса даже не подняла глаз.
— Почему? Почему ты выдала меня замуж за этого человека? Если бы я могла быть счастлива с тем, кого любила...
— Потому что он богатый и понимающий человек, — отрезала Раиса, даже не глядя на дочь.
— Понимающий? — Джамиля горько усмехнулась.
— Ты дала мне испытать такие мучения, что тебе сто жизней не хватит, чтобы замолить этот грех.
— Если я хотела для тебя счастья и достатка, мне за это грехи пишутся?!
— Мама, пойми... я развожусь...
— Сделай что хочешь, — холодно ответила Раиса, глядя в пустоту. — Но если разведешься — потеряешь отца.
— А если я попрошу денег у другого человека?
— Хватит! — рявкнула мать, ударив ладонью по столу. — Никто в этом доме не будет говорить об Исламе!
— Ты говоришь мне «забыть»? Как будто я сама не понимаю этого! Но сердце любит один раз, мама. И если ты хочешь, чтобы я умерла в этом браке, ты этого добьешься.
— Так уходи с ним, — процедила Раиса настолько холодно и ничтожно, что Джамиля отшатнулась, словно от удара.
— Что?..
— Уходи с ним. Если ты выберешь его, больше не считай нас семьей. Мы будем жить так, будто тебя никогда не существовало.
Джамиля задохнулась от возмущения, слёзы хлынули с новой силой.
— Мама, ты хоть раз пыталась понять мои чувства?! Ты хоть раз спросила, чего хочу я?! Тебе важно лишь то, что скажут люди!
— У тебя только этот Ислам в голове, хотя ты замужняя женщина, а не распущенная девица!
— Мама, я люблю его! — крикнула Джамиля, вкладывая в это признание всю свою нерастраченную нежность и боль. — И он любит меня! Почему, мама? Просто ответь мне, почему? За что ты так ненавидишь мою жизнь? Тебе мало того, что я уже задыхаюсь в этом браке? Ты хочешь, чтобы я окончательно исчезла?
Раиса медленно повернулась. — Ты думаешь, это всё из-за денег Ахмеда? — тихо, с какой-то пугающей вкрадчивостью спросила она. — Думаешь, я такая мелочная, что променяла дочь на банковские счета?
— А разве нет?! — выкрикнула девушка, и слезы снова брызнули из её глаз. — Ты твердишь об операции отца, о долгах, о приличиях... Но ты ни разу не спросила, каково мне засыпать рядом с человеком, который мне противен! Ты гонишь меня обратно в ад, лишь бы люди не шептались за спиной!
— Сядь, Джамиля. Сядь и замолчи хотя бы на минуту.
— Я не хочу больше слушать про «терпение»! — Джамиля дернулась к выходу, но ледяной тон матери пригвоздил ее к месту.
— Сядь, я сказала! Ты хотела знать правду? Ты хотела понять, почему я проклинаю каждый твой вздох в сторону этого твоего Ислама? Садись. Иначе ты никогда не узнаешь, какую яму ты сама себе роешь.
Джамиля, затаив дыхание, медленно опустилась на край стула. Сердце колотилось в самом горле. Раиса долго молчала, глядя на свои натруженные руки, а потом начала говорить. — Ты видишь во мне только тирана, — начала она, не поднимая глаз. — Но ты не знаешь, что было до твоего отца. Ты думаешь, я всегда была такой... правильной?
Джамиля замерла. Она никогда не слышала от матери подобных интонаций.
— Я тоже любила, Джамиля. Глупо, до потери памяти, как и ты сейчас. Я вышла замуж за человека, который казался мне солнцем. Он был богат, красив, за ним шли толпы. А потом... потом солнце превратилось в сжигающее пламя. Он уничтожил меня. . Растоптал мое достоинство. Я сбежала от него практически нищей, с клеймом «разведенки», которое в наше время было хуже смерти. Твой отец спас меня, подобрал эти осколки и сделал из меня человека.
Её вдруг осенило: она вспомнила слова Ислама о том, как он провёл время на войне, рискуя собой, чтобы спасти жизнь ее брата.
— Ты лучше скажи мне, почему ты скрыла повестку на войну от брата? Почему ты позвонила ему в слезах и умоляла помочь? Чего ты хотела этим добиться?
Раиса резко подняла взгляд. Её глаза были полны невыплаканных слез и застарелого ужаса.
— Я хотела, чтобы он там погиб... — тихо сказала она. — Но он вернулся.
— Мама, ты с ума сошла?
— Может быть, и сошла... Но я спасла жизнь твоему брату! Разве этого недостаточно?!
— Почему ты хотела, чтобы он умер? Почему?! — глаза Джамили наполнились слезами.
Раиса замолчала на мгновение, затем привела в порядок растрепанные волосы, которые не расчесывала уже десять дней.
— Скажи мне, зачем? — продолжала Джамиля. — Если бы он умер, ты бы добилась своего?! Но он же человек. У него тоже есть сердце, такое же любящее, уязвимое, как и у всех нас.
— При том, Джамиля, что я никогда не говорила тебе, кто был тем человеком. Он умер несколько лет назад. Но его кровь... его порода никуда не делась.
Она сделала паузу. — Ислам — его сын. Мой бывший муж — его отец.
Мир вокруг Джамили окончательно рухнул. Стены кухни поплыли перед глазами.
— Что ты... что ты такое говоришь? — выдавила она, чувствуя, как немеют губы.
— То, что слышишь, — Раиса закрыла лицо руками, и из-под пальцев вырвался хриплый стон. — Когда я впервые увидела его рядом с тобой, у меня сердце остановилось. Он — копия своего отца. Те же жесты, тот же взгляд, та же манера подчинять себе всё живое. Ты для него, лишь способ доказать свою власть. Богатые люди не меняются, Джамиля! Им надоедает одна игрушка, они заводят вторую, третью... А когда ты надоешь ему, он выбросит тебя так же, как его отец выбросил меня!
— Нет... он не такой... он любит меня! — Джамиля закрыла уши руками, пытаясь заглушить голос матери.
— Хватит! — Раиса ударила ладонью по столу. — Я тебе всё сказала! Этот разговор закрыт! Общайся с ним, если хочешь окончательно погубить свою душу, но в мою жизнь его не смей приводить! Если ты выберешь его — считай, что я мертва. И отца забудь. И брата. Мы не будем знать женщину, которая пошла в дом к сыну моего мучителя!
— Но мама! Я люблю тебя, люблю папу... Как ты можешь поставить меня перед таким выбором? — Джамиля буквально задыхалась от рыданий.
— Если бы ты нас любила, — холодно отрезала Раиса, поднимаясь со стула, — ты бы не позволила себе даже смотреть в ту сторону. Ты бы думала об отце, который сейчас в больнице на грани жизни и смерти. Ты бы понимала, что без помощи семьи Ахмеда мы его не спасем.
— Я для вас просто разменная монета! — закричала Джамиля. — Моя жизнь — это цена операции?
— Ты — женщина! — Раиса схватила её за плечи и встряхнула. — И твоя доля — терпеть ради семьи! Мы все терпели! Я терпела побои и унижения, чтобы выжить. Твоя бабушка терпела голод. А ты не можешь потерпеть мужа, который тебя обеспечивает? Сейчас другое время, говоришь? Время другое, а честь и долг — одни и те же на все века! Закрой свой рот и делай, что должна!
Раиса оттолкнула дочь и начала поправлять платок перед зеркалом. Её лицо снова стало каменным.
— Я ухожу в больницу. К отцу. Если ты решишь остаться в этом доме, то к моему возвращению здесь должно быть идеально чисто. Приберись. Может, работа выбьет из твоей головы эту дурь.
— Я не буду ничего делать! Слышишь? Не буду! — крикнула Джамиля ей в спину, но дверь уже захлопнулась.
Девушка медленно сползла по стене на пол, обхватив колени руками. Крупная дрожь била все тело. Еще несколько минут назад ей казалось, что признание матери — это ключ к спасению, что она наконец поняла её боль. Но всё оказалось еще страшнее. Мать не сочувствовала ей, она лишь выстроила вокруг неё новую, еще более высокую стену из своих старых страхов и обид.
Дверь тихо скрипнула. Муслим, который всё это время стоял в коридоре, сжимая кулаки и прислушиваясь к доносившимся из кухни крикам, медленно вошел внутрь. Он увидел сестру, сидевшую на полу — маленькую, хрупкую, раздавленную правдой, которую на нее только что обрушили.
Он подошёл и присел рядом на корточки. Его тяжёлая ладонь легла ей на плечо, и Джамиля вздрогнула.
— Ушла? — негромко спросил он.
Джамиля только кивнула, не поднимая головы. Плечи её продолжали мелко дрожать. Муслим медленно подошел к сестре. Он не спрашивал о причинах ссоры, не упоминал имен и не требовал объяснений. Он видел её состояние, и этого было достаточно. Он сел на пол рядом с ней, прислонившись спиной к старой кухонной тумбе, и просто молчал несколько секунд, давая ей возможность почувствовать, что она больше не одна в этой пустой, пахнущей корвалолом комнате.
— Вставай, сестренка, — негромко сказал он, коснувшись её руки. — На полу холодно. Не надо так...
— Мне не холодно, Муслим, — прошептала она. — Я вообще ничего не чувствую, кроме этой боли. Она здесь, в груди... как будто мне легкие камнями заложили. Я дышать хочу, а не могу.
— Я знаю...— Муслим сжал её ладонь.
— За что она так со мной? — Джамиля закрыла лицо руками. — Я ведь не враг ей. Я её дочь. Почему каждое её слово бьет больнее. Она говорит о долге, о чести, о папе... а я чувствую себя так, будто меня заживо зарывают. Как будто я просто вещь, которую можно выгодно продать, чтобы спасти остальных. Неужели моя жизнь, моё сердце, это просто разменная монета?
— Мама... она сама вся из шрамов, Джамиля. Она не умеет по-другому. Она думает, что если она выжила через боль, то и ты должна. Но она не права. Слышишь? Она не права в том, как она это делает.
— Мне больно, Муслим... так больно, что хочется просто исчезнуть, — она привалилась плечом к брату, и новые слезы покатились по щекам. — Я разрываюсь на части. С одной стороны — вы, папа, наш дом... а с другой — моё право просто быть счастливой, просто не задыхаться каждое утро. Почему любовь к семье должна означать смерть для меня самой?
Муслим приобнял её за плечи, притягивая ближе. — Слушай меня внимательно, — твердо произнес он. — Больше не плачь. По крайней мере, при ней. Твои слезы её не смягчают, они её только злят, потому что она видит в них слабость.
— Ты ведь тоже считаешь, что я должна терпеть? Что я обязана вернуться к Ахмеду ради семьи? — она со страхом посмотрела на брата.
— Нет, — отрезал Муслим. — Я не хочу видеть тебя живым трупом. Я найду выход, Джамиля. Я клянусь тебе честью, что найду способ поставить отца на ноги без твоих жертв. Не думай об этом. Просто дай своей боли утихнуть.
— Она не утихает... она только растет...
— Аллах видит твое сердце, Он знает, что в тебе нет зла. Мама остынет. Она всегда остывает, хотя и не признает своих ошибок. Главное — не ломайся. Я здесь. Я твой брат, и я твоя стена. Пока я дышу, никто не заставит тебя делать то, от чего твое сердце разрывается.
Джамиля понемногу начала успокаиваться, согреваемая его уверенностью. Судорожные вздохи стали реже.
— Спасибо, Муслим... — прошептала она.