34 глава
У каждой чаши есть свой неминуемый предел. Сколько бы вы ни лили в нее чистую воду, сладкий сок или горькую желчь — наступит мгновение, когда последняя капля заставит содержимое хлынуть через край. Жидкость не просто стекает, она выплескивается, затапливая всё вокруг. Так устроена и человеческая душа. Если человека годами задевают за живое, если его чувства методично обесценивают, а право на собственное мнение отнимают, внутри начинает скапливаться ядовитый осадок. Гнев, обида и невыплаканные слезы прессуются в сердце до тех пор, пока не превращаются в раскаленную лаву, которую больше невозможно удерживать в груди.
«Несправедливость... Везде лишь несправедливость», — эта мысль была единственной спутницей Джамили в те долгие ночи, когда она засыпала, задыхаясь от беззвучных рыданий. Она пришла к горькому выводу: в этом мире сложнее всего приходится тем, чье сердце наполнено светом. К «плохим» людям общество привыкает быстро — от них ничего не ждут, им прощают равнодушие, их оставляют в покое, говоря: «Он всё равно ничего не сделает». Но стоит «хорошему» человеку проявить доброту или помочь, как окружающие тут же пытаются взобраться ему на шею. Его милосердие принимают за обязанность, его терпение — за слабость. Если ты убрала дом — это воспринимается как должное, как пустое место; но если ты один раз изнурена и не нашла сил — это повод для грандиозной ссоры. Добродетель в этом мире превращается в рабство.
И вот настал тот роковой момент. Тот самый час, когда пелена спала с её глаз, а невидимые оковы на языке лопнули. Джамиля больше не могла молчать. Слова, которые она бережно и мучительно копила годами, хлынули из неё бурным потоком. Это были слова, которые люди в её окружении заслужили уже давно, но которые она боялась произнести, боясь разрушить хрупкий мир. В тот миг она впервые за долгие годы ощутила себя живой. Она стояла за себя, защищая свои чувства, свои мысли и свою растоптанную гордость.
Однако ссора была недолгой. Как только эхо её крика затихло, на смену праведному гневу пришел леденящий душу ужас. В пылу борьбы, защищая свои границы, она на мгновение забыла о самом дорогом — об отце. Вступив в этот открытый конфликт, втянув себя в эпицентр бури, она поставила под удар не только свою судьбу, но и его покой, а возможно, и безопасность. Горькое раскаяние мгновенно сдавило горло: за свою свободу она могла заплатить ценой благополучия старика, который был единственным смыслом ее существования. Она отвоевала право голоса, но тут же осознала, что эта победа может обернуться для её семьи сокрушительным поражением.
***
Вечер. Тот самый вечер, когда семья Ибрагимовых собирается вместе. Джамиля официально фамилию мужа не брала, но в этих стенах её давно называли не иначе как «невестка Ибрагимовых». Для неё эти посиделки никогда не были отдыхом. Пока остальные перекидывались новостями, она буквально «горела» на кухне. Плита шпарила так, что дышать было нечем. Джамиля стояла над огромным казаном, пот градом катился по лицу, а спина уже ныла от усталости. Казалось бы — её позвали на ужин как гостью, но по негласному правилу этого дома «гостья» тут же превратилась в бесплатную рабочую силу. «Ты же невестка, тебе и место у плиты», — будто невзначай бросила свекровь.
Она крутилась как белка в колесе: два салата уже готовы, плов на подходе, а тут свекровь заходит и заявляет: «Надо бы еще один сделать, с майонезом который». И Джамиля снова берется за нож. Обиднее всего было смотреть на золовку. Та просто лежала в комнате на диване, даже пальцем не пошевелив. Джамиля злилась про себя: «Ну почему я? Почему не она? Я тут с утра бегаю, присесть некогда, а она даже тарелку не принесет». Больше всего Джамилю бесило не само количество работы, а именно это равнодушие,когда ты в мыле, а кто-то демонстративно отдыхает у тебя на глазах.
Наконец, наступил момент истины — ужин. Но и тут всё по старым порядкам: сначала едят мужчины. Это закон. Женщинам за один стол с ними садиться нельзя, даже если это родные братья или отцы.
Джамиля, едва переводя дух, подхватила тяжелый поднос с чаем. И тут к ней подскочила Самира — кузина её мужа Ахмеда. Она быстро перехватила у Джамили поднос и убежала будто её и не было. Девушка очень помогала Джамиле. Она бегала то туда, то сюда, словно сама была невесткой, хотя ей всего двадцать два, и в следующем месяце она выходит замуж.
Джамиля на секунду замерла в дверях, разглядывая её. На Самире было нарядное платье, в зеленых глазах плясали искорки, а когда она шутила и раздавала чай, на щеках появлялись те самые ямочки, от которых все млели. «Какая же она красивая», — подумала Джамиля. В её голове не было злобы, только тихая, щемящая грусть. Она вспомнила свою свадьбу. Тогда за ней тоже наблюдали, оценивали, но она не помнит, чтобы кто-то в этом доме сказал ей: «Какая ты у нас красавица». Её замужество началось не с комплиментов, а с бесконечных проверок на прочность.
Мужчины за столом вовсю хохотали. Джамиля видела своего Ахмеда, он сидел рядом с братом, что-то увлеченно рассказывал, жестикулировал. Ему было хорошо. Потом пришла очередь женщин. Они начали занимать освободившиеся места, даже совсем молодые девчонки примостились с краю. Про Джамилю никто и не вспомнил. Она так и осталась стоять в «варочной» — это такая отдельная комнатушка, где и готовили, и посуду грязную сваливали.
Голос свекрови разрезал шум голосов:
— Невестка, иди сюда!
Джамиля бросила грязную тряпку на стол и вышла на зов.
— Невестка, принеси еще три чая. И сделай кофе Адаму, вон он сидит, — свекровь кивнула на мужчину, которого Джамиля видела первый раз в жизни.
Она молча кивнула и ушла обратно. А за столом в это время уже начали «перемывать косточки».
— Ох, Зулихан, ну и невестка у тебя... — Зарет, прихлебывая жирный бульон, покачала головой. — Какая-то она совсем замученная. Жизнь из нее будто все соки выпила, смотреть жалко.
— Пусть Аллах простит мне эти слова, — Румиса, женщина лет пятидесяти с острым, как у хищной птицы, лицом, прищурилась, глядя в сторону кухни. — Но она ведь совсем дурнушка. Ни лица, ни стати. Как в такой большой семье могла появиться такая... невзрачная невестка?
Зулихан, свекровь Джамили, лишь тяжело вздохнула, поправляя на плечах дорогой шарф. В её вздохе было столько наигранного страдания, будто она совершила величайший акт милосердия, пустив девушку в свой дом.
— Что поделать, — процедила она, поджав губы. — Какая досталась, такую и терпим. Не всем же везет с красавицами. Нам вот такая выпала доля.
Она вдруг заметила тень Джамили в проеме двери и резко шикнула на подруг:
— Тише вы! Она сюда идет. Еще обидится, потом ходи за ней, уговаривай...
Румиса даже не подумала понизить голос. Наоборот, она самодовольно улыбнулась, расправляя плечи: — Да пусть обижается, Зулихан! Велика беда. Обидчивых снох вообще дома надо оставлять, за забором, или обратно родителям возвращать с позором. Невестка — это не гостья, это руки дома. А руки не должны обижаться, они должны работать.
Джамиля вошла в комнату, стараясь смотреть в пол. Глаза щипало от пота и обиды, но она молчала. Она подошла к столу, где сидели женщины, и едва слышно спросила:
— Может быть, принести еще чего-нибудь? Или убрать лишнее со стола?
Свекровь даже не удостоила её словом. Она просто посмотрела на неё тяжелым, ледяным взглядом, в котором читалось: «Ты здесь лишняя, не мешай нам общаться». Джамиля всё поняла без слов и быстро попятилась назад, к раковине.
Но покоя не было и там. В кухню вихрем влетели молодые девчонки — золовки и их подруги. Они со звонким хохотом начали сваливать гору грязной, жирной посуды прямо перед носом у Джамили.
— Давай быстрее, — бросила одна из них, даже не глядя на невестку. — Мужчинам чай пора наливать, а у нас чашки закончились.
Джамиля начала судорожно мыть тарелки. Вода была почти кипятком, кожа на руках покраснела. Когда она протянула чистую стопку посуды, одна из девушек посмотрела ей прямо в глаза с приторной, ядовитой ухмылкой:
— Знаешь что? Разлей-ка ты чай сама и разнеси всем пожалуйста, а то мы стесняемся....Ты же у нас невестка, это твоя прямая обязанность.
Другая девочка прыснула в кулак и добавила:
— Ой, да. Как же хорошо, что мы еще не замужем! Нам хоть спины гнуть не надо перед каждой теткой.
Они переглянулись и разразились таким громким, пустым хохотом, что у Джамили заложило уши. Послушно, как робот, она наполнила армуды чаем, водрузила их на тяжелый поднос и направилась в зал.
Там стояло два стола. Мужской гудел от басов и звона вилок. Джамиля, стараясь быть незаметной, расставила чай мужчинам и тут же метнулась к женскому столу. Ей хотелось хоть как-то навести порядок, чтобы заслужить если не похвалу, то хотя бы отсутствие критики. Она начала быстро собирать грязные тарелки, на которых лежали кости, объедки и салфетки, складывая их на свой поднос.
— Оставь! — вдруг прикрикнула свекровь, и Джамиля вздрогнула. — Не смей забирать посуду, когда гости еще сидят! Что за манеры?
— Но, мама... — голос Джамили дрогнул. — Мне нужна посуда на кухне, чтобы помыть её и подать десерт. Там совсем ничего не осталось чистым.
Худощавая женщина в очках по имени Айна, сидевшая с краю, брезгливо посмотрела на Джамилю поверх оправы:
— Зулихан, да оставь её. Пусть заберет, раз ей так хочется. Видишь, как старается.
— Нет, Айна! — отрезала свекровь. — Если я сейчас ей позволю это делать, она так и будет всю жизнь самовольничать. Она должна знать свое место и правила этого дома!
Джамиля стояла с подносом в руках, чувствуя себя как на эшафоте.
— Я просто хотела освободить место... чтобы вам было удобнее кушать десерт, — она попыталась фальшиво улыбнуться, но губы лишь жалко задрожали.
— Я сказала: положи всё на место! — голос Зулихан стал настолько громким и резким, что мужчины за соседним столом на мгновение замолчали и обернулись.
Это было высшее унижение. Джамиля чувствовала, как десятки глаз впились в неё. Она стояла, раздавленная этим криком, и по её щеке всё-таки скатилась одна-единственная слеза. В чем она виновата? В том, что хотела чистоты? В том, что её не научили дома, что грязная тарелка с мусором перед гостем — это «святыня», которую нельзя трогать?
— Положи. Обратно. Тарелки. На место, — чеканя каждое слово, повторила свекровь.
Голоса в комнате сливались в единый гул, похожий на жужжание роя трупных мух. Каждое слово жалило Джамилю, впиваясь под кожу.
— Вот такие они, нынешние снохи, — Румиса вальяжно откинулась на спинку стула, обмахиваясь салфеткой, будто ей было душно от присутствия Джамили. — Ты ей слово — она тебе два. Ты ей мудрость — она тебе гонор. Никакого смирения.
— Да какое там смирение, Румиса, — подхватила Айна, поправляя очки и глядя на Джамилю с таким отвращением, будто перед ней была не живая девушка, а кусок грязи на дорогом ковре. — Всё из дома идет. Видно, мать её так воспитала — в неуважении к старшим.
Джамиля стояла неподвижно, и ей казалось, что стены комнаты начали медленно сжиматься. В голове пульсировало, виски сдавило железным обручем. В этот момент один из мужчин за соседним столом, почтенный родственник с окладистой бородой, важно поднял палец:
— Не мучай свою свекровь, дочка. Делай, что тебе велят. Она тебе теперь вторая мать.
Это стало последней каплей. «Вторая мать?» — эхом отозвалось в голове. Мать, которая только что называла её «некрасивой»? Мать, которая заставляет её унижаться перед чужими людьми?
Руки Джамили разжались сами собой. Тяжелый поднос, уставленный дорогим фарфором, соскользнул вниз.
Осколки тончайшего фарфора разлетелись по всей комнате. Брызги чая запачкали подолы платьев, чей-то дорогой ковер, чьи-то лакированные туфли. В комнате воцарилась мертвая, звенящая тишина. Все замерли, глядя на груду обломков.
— Это что... это твоя невеста сделала? — прошептал кто-то из дальних родственников, глядя на Зулихан.
Свекровь вскочила так резко, что стул с грохотом повалился навзничь. Её лицо перекосилось, став похожим на маску ярости.
— Ты! Ты хоть знаешь, сколько это стоило?! — взвизгнула она, задыхаясь от злобы. — Это был сервиз, который мне привезли из-за границы! Он стоил как твоя почка! Ты, неуклюжая девушка, быстро на колени и собирай всё до последнего кусочка! Быстро, я сказала!
Зулихан буквально кипела. Она хотела раздавить Джамилю прямо здесь, при всех, чтобы та навсегда запомнила этот урок позора.
— Не буду, — тихо, но отчетливо произнесла Джамиля.
В комнате ахнули. Все взгляды, как по команде, впились в неё. Ахмед, её муж, который до этого спокойно жевал мясо, вскочил, и его лицо налилось багровым цветом. Глаза налились кровью, в них закипела первобытная, слепая ярость.
— Что ты себе позволяешь?! — он шагнул к ней, и пол под его тяжелым телом, казалось, застонал. — Знай свое место, женщина! Ты перед кем голос повышаешь?!
— Не кричи на меня! — вскричала Джамиля так громко, что Зулихан непроизвольно отшатнулась, схватившись за край стола.
Ахмед подошел вплотную, занося кулак, но Джамиля даже не моргнула. Она смотрела на него с таким презрением, что он на секунду замешкался.
— Не подходи ко мне! — выплюнула она ему в лицо. — Ты человек который только и умеет, что есть и спать! Ты только и можешь, что прятаться за мамину юбку и помыкать беззащитными! Больше в тебе ничего мужского нет!
Мужчины за столом начали подниматься. Шок сменился негодованием. В этом доме женщина никогда не говорила правду — это считалось грехом. Здесь уважали только силу, деньги и маски. Но Джамиля, которая месяцами глотала слезы, больше не могла держать это в себе. Гнойник лопнул.
— Извинись перед мамой! Сейчас же! — прорычал Ахмед, хватая её за локоть.
— За что?! — Джамиля рванулась, но он держал крепко. — За то, что она превратила мою жизнь в ад? За то, что эта «святая» женщина ночами слушает музыку на полную мощь, а утром забывает про намаз, потому что ей лень встать?
— Молчи! Замолчи! — Ахмед был в бешенстве. Его больше всего бесило не то, что она разбила посуду, а то, что она больше его не боялась. Её гордый вид, ее прямой взгляд жгли его сильнее огня.
— А ты вообще закрой рот! — выкрикнула она, указывая на него пальцем. — Я каждый день прошу тебя: «Ахмед, вставай на молитву, Ахмед, живи по совести». А что я получаю в ответ? Синяки на ребрах! Посмотри на меня! — она резко задрала рукав, обнажая темные пятна на коже. — Мне тоже извиниться перед тобой за то, что ты меня бьешь?!
Комната замерла. Зулихан тут же картинно рухнула на стул, схватившись за сердце.
— Ой, сердце... Ой, убивает она меня... — запричитала она, закатывая глаза. Рядом тут же засуетились Румиса и Айна.
— Такую змею в доме держать — это грех! — шипела Румиса, обмахивая свекровь. — Зулихан, деточка, держись! Она же ведьма, она тебя в могилу сведет!
Джамиля посмотрела на этот дешевый театр с горькой усмешкой.
— Ничего у тебя не болит! Перестань ломать комедию. Я слишком хорошо тебя знаю, старая женщина! Ты рушишь жизни всем вокруг, просто потому что твоя собственная жизнь пуста и пропитана ядом!
Ахмед, окончательно потеряв контроль, наотмашь ударил жену по лицу. Звук удара — хлесткий, сухой — разнесся по залу. Джамилю отбросило к стене, но она не упала. Она вытерла кровь с разбитой губы и посмотрела на него так, что Ахмеду стало не по себе.
— Скажешь еще слово — и ты отсюда живой не выйдешь! — прорычал он, снова вцепляясь в ее локоть.
— Отпусти меня! — она с силой вырвала руку из его жирных пальцев. — Не трогай меня своими грязными руками! Ты думаешь, ты мужчина? Настоящий мужчина защищает свою жену, а не бьет её на потеху старым сплетницам! Ты должен просить прощения на коленях, но ты слишком слаб для этого!
Она смотрела на них всех — на богатых родственников, на лицемерных женщин, на жестоких мужчин.
— Вы все — просто маски! — кричала она. — Вы выходите на улицу, строите из себя лучших людей, кичитесь своим богатством, а внутри вы гнилые! Вы смеетесь над бедными, называете нас слабаками, но у нас есть сердце, а у вас — только кошельки вместо душ!
— Да замолчи ты уже! — в конфликт вмешался кузен Ахмеда, мужчина лет тридцати, чье лицо исказилось от страха за репутацию. — Заткни ей рот, Ахмед! Нас же люди услышат! Завтра на нас пальцами будут показывать из-за этой сумасшедшей! Ты позоришь семью!
Он подошел к Ахмеду и тихо, ядовито прошептал ему на ухо:
— Хватит цирка, Ахмед. Приди в себя. Не марай руки об это ничтожество. Просто вышвырни её на улицу, как мусор, которым она и является. Завтра найдем тебе нормальную жену, из нашего круга.
Кипящий гнев Ахмеда выплескивался наружу вместе с ядовитыми словами. Он резко выставил палец в сторону Джамили, и его голос сорвался на рык, который слышали все присутствующие:
— Да я её из своей жизни выгоню! Вот увидите! Я не стану терпеть этот позор в своем доме! — Он обернулся к родственникам, будто ища поддержки. — Если этот брак до сих пор и держится, то только из-за этого ублюдка, ее отца! Если бы не уважение к связям, я бы давно вышвырнул ее за ворота!
Слова об отце ударили Джамилю сильнее, чем любая пощечина. В чеченской семье имя отца — это святыня, и оскорбить его означало объявить войну. В одно мгновение в Джамиле умерла покорная сноха и проснулась дочь своего рода. Она, не помня себя от ярости и жажды мести за поруганную честь отца, бросилась на мужа. Она вцепилась в его одежду, пытаясь достать до его лица, будто в ее тонких пальцах внезапно сосредоточилась сила всех униженных женщин.
Но Ахмед, разъяренный её неповиновением, наотмашь ударил её — с такой жестокостью, какой она еще не знала. Он загнал её в угол, возвышаясь над ней всей своей тяжелой фигурой. Он хотел сломить её, хотел увидеть, как она раздавлена. Ахмеду доставляли удовольствие ее слезы; каждый раз, когда она плакала, он чувствовал себя хозяином. Он начал смеяться — громко, издевательски, глядя на её дрожащие плечи.
— Запомни раз и навсегда! — цедил он. — Мужчина — главный в семье. Женщина должна молчать! Она должна делать то, что он велит, и дышать, когда он позволит. Потому что мужчина дает ей хлеб и деньги. Не захочу — и ты останешься ни с чем. Ты должна подлизываться ко мне, чтобы заслужить мое расположение!
Джамиля подняла голову.
— Это твой отец ублюдок!!! Понял меня?! — выкрикнула она так, что в комнате воцарилась гробовая тишина. — Твой отец и твоя мать!
Она с презрением указала на свекровь, которая в этот момент, как по команде, начала рыдать, прижимая платок к лицу, словно испуганная собака, загнанная в угол своими же интригами.
— Ты слышишь меня, Ахмед?! Своих родителей оскорбляй, а моего отца не смей трогать своим грязным языком!
— Кому я говорю: молчать!!! — Ахмед замахнулся снова, его лицо стало багровым. — Клянусь Аллахом, когда мы придем домой, ты увидишь, как я тебя изобью. Я тебя до смерти замучаю! Прямо сейчас падай в ноги и извинись перед всеми, кого ты оскорбила!
Джамиля медленно поднялась. Она поправила платок и, не глядя на мужа, направилась к выходу. Остановившись в дверном проеме, она обернулась и обвела взглядом всех мужчин рода, сидевших за столом.
— Вы называете себя мужчинами? — ее голос звучал чисто и горько. — Я поняла одно: в этом доме никогда не будет настоящих къонахий, и никогда их здесь не было. Вы считаете себя мужчинами, когда даете пощечину женщине? Это делает вас мразями, а мужчинами вам так и не стать. Настоящий мужчина — это защита и опора, а вы — просто «мамины сынки». Вы сидите у матерей под каблуком. Скажет вам мать поднять руку на жену, вы так и сделаете, лишь бы угодить старухе. У вас нет ни своей воли, ни своей чести!
Джамиля выпалила эти слова и вышла, не оборачиваясь. За её спиной поднялся гул. Родственники Ахмеда наперебой кричали, что в неё вселился шайтан, что её сглазили или что она окончательно сошла с ума.
— Твой отец не мужчина! — неслись вслед ядовитые выкрики женщин.
Но Джамиля знала правду. Её отец был достойным человеком. Он вырастил её в любви, научил быть хрупкой, но дал ей стержень, который эти люди не смогли сломать.
Она шла по ночной улице, захлебываясь слезами и вытирая их рукавом платья. Ночной город пугал её. Одинокая женщина в чеченском обществе ночью всегда привлекает недобрые взгляды, и она больше всего боялась встретить тех, кто решит, что она «легкая добыча».
«Может быть, это испытание от Всевышнего? — думала она. — Может, я должна была наконец высказать им всё?»
Джамиля поймала такси. В голове была только одна мысль — домой. К маме, к брату Муслиму. Она так давно не видела брата, так скучала по его спокойной силе. Отец всё ещё лежал в больнице, и её сердце сжималось от боли за него.
Когда машина затормозила у знакомого подъезда, Джамиля быстро расплатилась и взбежала по ступеням. Окна их квартиры были темными. Странно... обычно мама всегда оставляла свет в прихожей.
Она подошла к двери. Рука потянулась к звонку, но она заметила, что дверь приоткрыта. Стоило лишь слегка коснуться замка, как дверь бесшумно распахнулась. Джамиля ввалилась в квартиру, едва переставляя ноги. В квартире было темно и непривычно холодно.
— Нана? (Мама?) — позвала она, заходя внутрь. Пустота...
— Муслим?! Кто дома?
Никто не отозвался. Только занавеска слабо колыхалась от сквозняка.
Девушка почти на ощупь пробралась в свою старую комнату — ту самую, которую она всегда называла «кладбищем своих юных лет».
Она быстро стянула носки, чувствуя, как ледяной пол обжигает ступни, и рухнула на постель. Тело отозвалось глухим, тяжелым звуком, будто на кровать бросили мешок с костями. В этот момент Джамиля ничего не чувствовала. Наступила та самая стадия опустошения, когда нервные окончания просто отмирают.
Но тишина длилась недолго. В груди что-то лопнуло. Горькие, горячие слезы хлынули из глаз, обжигая содранную кожу на щеках. Ей хотелось выть, рвать на себе волосы, кричать так, чтобы в соседних домах лопались стекла. Она знала, она сейчас одна. Она имеет право на этот крик. Чувство удушья, которое она принимала за «драматизацию», железными когтями вцепилось в её горло.
За что? Почему я? — пульсировало в голове. — Может, они правы? Может, я действительно не смогла стать хорошей женой? Нужно было промолчать... Нужно было стерпеть удар и улыбнуться... Теперь я разрушила всё. Отец в больнице, а я — опозоренная беженка из собственного замужества».
Она закрыла лицо руками, и кончики пальцев наткнулись на свежие раны. Кожа горела. Лицо превратилось в сплошной очаг боли: гематомы пульсировали, отек стягивал веки, а ссадины сочились сукровицей. Она выглядела как человек, прошедший через мясорубку, и это осознание заставило её зарыдать еще громче, вспомнив добрые глаза отца.
Вдруг на пороге комнаты возникла длинная, густая тень. Джамиля не слышала, как открылась входная дверь. В темноте силуэт казался угрожающим. Она сжалась, ожидая нового удара.
— Джамиля это ты?
Это был Муслим. В руке он сжимал обычный черный пакет с продуктами, который сейчас казался лишним и нелепым. Он замер в дверях. Прошло десять секунд — десять секунд гробовой тишины, в которой было слышно только её судорожное дыхание. Затем раздался щелчок выключателя. Резкий свет полоснул по глазам.
Джамиля вскрикнула и отшатнулась к стене, закрываясь локтем. В её голове, привыкшей к насилию за последние часы, пронеслась дикая мысль: Сейчас и он ударит. Брат не вынесет такого позора. Он добьет меня за то, что я вернулась такая»
Но Муслим не двинулся с места. Он смотрел на сестру, и его лицо медленно превращалось в каменную маску. Пакет выпал из его рук, глухо ударившись о пол. Пальцы Муслима сами собой сжимались в кулаки с такой силой, что костяшки побелели. Кровь прилила к его рукам — он почувствовал тот самый «боевой транс», когда мозг отключается, оставляя только инстинкт уничтожить того, кто посмел коснуться его крови.
Он медленно подошел и сел на край кровати. Его взгляд метался по её лицу: от заплывшего глаза к разбитой губе.
— Джамиля... — его голос надломился. — Что... что это, сестра? Кто это сделал?
Она молчала, только плечи мелко дрожали. Эта тишина резала Муслима без ножа. Он видел посттравматический отек на её виске, видел, как дрожат её пальцы.
— Скажи мне! — вдруг сорвался он на приглушенный рык, и в его глазах блеснули слезы ярости. — У тебя есть язык?! Скажи мне! Я его в порошок сотру, я его по кускам соберу и снова раздавлю! Ты слышишь меня?!
— Я... я просто упала...
— Упала? — переспросил он, и в его голосе прорезался ледяной сарказм. — Прямо лицом — пролетев пять ступеней? И по касательной об перила, так, что на шее остались следы от пальцев? Ты за кого меня принимаешь, сестра? Ты думаешь, я не отличу падение от следа мужской руки?
— Это не то, что ты думаешь! — вскрикнула она, пытаясь вырваться, но он держал крепко, заставляя её смотреть на него. — Я просто... мы поругались, я разволновалась, закружилась голова. Никто меня не трогал! Слышишь? Никто!
— Ложь, — отрезал Муслим. — Ты всегда плохо умела врать. Твои глаза бегают, Джамиля. Скажи мне правду. Это он? Этот ничтожный Ахмед, который клялся отцу, что будет беречь тебя как зеницу ока?
— Не называй его имени! — Джамиля зажмурилась, и слезы снова потекли по её щекам. — Я сама виновата. Я не была достаточно покорной... я спорила со свекровью. Это семейное дело, Муслим. Это касается только меня и моего мужа!
Муслим вскочил с кровати, едва не перевернув стул. Он начал мерить комнату шагами, как загнанный в клетку зверь.
— «Твоего мужа»?! — он почти выплюнул эти слова. — Муж — это тот, кто защищает. Тот, кто является опорой. А тот, кто превращает лицо женщины в кровавое месиво — это не муж. Это шакал, который возомнил себя львом, пока рядом нет настоящих мужчин. Он бил тебя, когда ты была одна? Его мать была там? Она видела, как он замахивается?
— Хватит! Прошу тебя, замолчи! — она закрыла уши руками. — Я не хочу об этом говорить! Я дома, я в безопасности, разве этого мало? Почему тебе обязательно нужно всё разрушить? Ты же знаешь, что будет, если ты пойдешь туда! Подумай о маме, подумай об отце! Если ты попадешь в тюрьму или... или он что-то сделает с тобой, кто останется у них?
Джамиля посмотрела на него, её взгляд был потухшим, как у загнанного зверька. Она вдруг подалась вперед и мертвой хваткой вцепилась в его рубашку, спрятав лицо у него на груди.
— Брат!!! — закричала она, и этот крик, копившийся годами, наконец вырвался наружу. — Брат, мне больно! Мне так больно здесь! — она ударила себя кулаком по сердцу.
Муслим обнял её так крепко, как только мог, защищая от всего мира. Его рубашка мгновенно намокла от её слез, смешанных с кровью из разбитой губы.
— Да, я здесь...— шептал он, хотя его самого колотило от гнева. — Скажи мне, это он? Этот шакал Ахмед? Это он сделал?
— Не надо, Муслим... — простонала она. — Не иди туда. Просто не надо. Всё кончено. Мое замужество разрушено. Я пришла назад... Что мне теперь делать? Люди... они же будут указывать на меня пальцем!
Муслим резко отстранил её за плечи и заставил посмотреть себе в глаза.
— Послушай меня внимательно, — чеканя каждое слово, произнес он. — Плевать я хотел на «людей». Ты — дочь моего отца. Ты — моя честь. Если хоть одна мразь, хоть один человек в этом городе посмеет поднять на тебя глаза или указать пальцем — я этот палец ему сломаю. Ты поняла меня?
Джамиля всхлипнула, глядя на брата.
— Ты больше не вернешься туда, — продолжал Муслим, вытирая большим пальцем слезу с её изуродованной щеки. — Пусть они готовят саваны, если думают, что это сойдет им с рук. Ты дома. И пока я дышу, ни одна тень не упадет на тебя.
Он снова прижал её к себе, и в этой тихой комнате, среди руин её прошлой жизни, Джамиля впервые за долгое время почувствовала, что она человек, у которого есть защита.
Муслим остановился прямо перед ней. Его лицо было бледным, а челюсти сжаты так сильно, что, казалось, зубы сейчас раскрошатся.
— Значит, он бил тебя при них, — утвердительно сказал он, игнорируя ее мольбы. — Я вижу это по твоим глазам. Они стояли и смотрели. Твой «муж» самоутверждался за счет твоей слабости, а его семейка поддакивала. Джамиля, ты хоть понимаешь, что они сделали? Они не просто тебя ударили. Они плюнули в лицо нашему отцу. Они вытерли ноги о нашу фамилию.
— Никто не плевал! — Джамиля сорвалась на истерический крик. — Ты всё преувеличиваешь! У него просто сложный характер, он вспыльчивый! Муслим, ради Аллаха, обещай мне, что ты никуда не пойдешь! Обещай!
Брат медленно опустился на корточки перед ней, оказавшись на одном уровне с её лицом. Его взгляд стал странно спокойным — это было спокойствие человека, который уже принял решение.
— Ты не сказала «он меня не бил», — тихо произнес он. — Ты сказала «у него сложный характер». Ты оправдываешь его даже сейчас, когда твой глаз заплыл от его удара. Скажи мне только одно... — он сделал паузу, и его голос дрогнул от боли. — Он касался темы нашего отца? Он оскорблял его?
Джамиля замерла. Воспоминание о том, как Ахмед кричал, что её отец — «старый больной неудачник», полоснуло ее по сердцу. Она отвела взгляд, и эта секундная заминка была для Муслима красноречивее любых слов.
— Понятно, — выдохнул он. Муслим встал, поправил куртку и направился к двери.
Муслим уже нажал на ручку входной двери, когда за его спиной раздался отчаянный топот босых ног. Джамиля, забыв о боли, о том, что она без носков и с растрепанными волосами выскочила из комнаты. Холодный пол обжигал её ступни, но она этого не чувствовала.
— Муслим! Нет! — вскрикнула она, бросаясь к нему. — Нет! Нет! Не надо!
Она мертвой хваткой вцепилась в его кожаную куртку, буквально повиснув на его руке. Слезы градом катились по её воспаленным щекам, попадая в свежие раны, но она только сильнее сжимала пальцы, пытаясь удержать его, как последнюю надежду на мирную жизнь.
— Ради Аллаха, Муслим, остановись! — задыхаясь от рыданий, умоляла она. — Куда ты пойдешь? Ты один, а их там много! Ты погубишь себя, ты погубишь всех нас! Если с тобой что-то случится, я себе этого никогда не прощу!
Муслим даже не обернулся. Его плечи были напряжены. — Отпусти, Джамиля, — глухо произнес он. — Не заставляй меня применять силу к тебе.
— Не пущу! — она сползла вниз, упав на колени прямо у порога, но продолжая держать его за край куртки. — Пусть лучше он меня еще раз ударит, чем ты пойдешь туда и совершишь грех! Прошу тебя, брат, ты — всё, что у нас осталось. Отец в больнице, если и ты пропадешь... что мне делать? Куда мне идти?! Куда?
Муслим резко развернулся. В его глазах полыхнуло такое пламя, что Джамиля на мгновение замолкла. Он схватил её за руки, пытаясь отцепить её пальцы от своей одежды.
— Ты не понимаешь? — прорычал он. — Ты просишь меня сидеть здесь и пить чай, пока в соседнем районе этот выродок хвастается перед своими друзьями, как он «воспитывал» жену? Ты хочешь, чтобы я смотрел, как ты завтра будешь замазывать синяки тональным кремом и врать матери в глаза?!
— Мне всё равно на синяки! — кричала она, захлебываясь слезами. — Они заживут! А твоя жизнь — нет! Муслим, он не стоит того! Он ничтожество, слышишь? Не пачкай об него руки! Пожалуйста... ради меня... останься!
Муслим на секунду замер, глядя на её бледное, искаженное мукой лицо. Его сердце разрывалось на части. Он любил сестру больше жизни, и именно эта любовь сейчас толкала его за дверь.
— В том-то и дело, Джамиля, — он с силой, но стараясь не причинить боли, сжал её ладони и оттолкнул ее руки от себя. — Что ты — моя сестра. А я — твой брат. И если я сейчас не пойду и не спрошу с него за каждую твою слезинку, я перестану быть мужчиной. Я не смогу смотреть на себя в зеркало.
— Муслим, нет! — она снова попыталась схватить его за ногу, но он быстро сделал шаг назад, за порог.
— Запри дверь, — бросил он напоследок. — И не смей выходить.
Дверь захлопнулась с тяжелым, окончательным стуком. Звук замка эхом разнесся по пустому коридору.
Джамиля осталась сидеть на холодном полу. Её силы внезапно иссякли. Она обмякла и рухнула плашмя, уткнувшись лицом в ладони. Громкий, надрывный плач заполнил прихожую. Она колотила кулаками по линолеуму, не в силах остановить тот хаос, который сама же принесла в этот дом.
— Что я наделала... — шептала она сквозь рыдания, содрогаясь всем телом. — О мой Бог, сохрани его... сохрани моего брата...
Её босые ступни посинели от холода, но она продолжала лежать на полу, чувствуя, как мир вокруг нее рушится окончательно. Где-то там, в ночной тишине города, её брат шел навстречу своей судьбе, и она знала — кровь уже не остановить.