33 глава
Утро для Джамили началось задолго до рассвета. Она привыкла вставать рано. Монотонность дней давно стёрла все краски: подъем, бесконечная уборка, готовка, короткий беспокойный сон. Снова и снова, как заезженная пластинка. Сегодняшнее утро не предвещало ничего необычного, но судьба решила иначе.
В 05:30, когда за окном еще только брезжил рассвет, она потянулась за телефоном. Вспыхнувший экран ослепил её, но не так сильно, как увиденное: 20 пропущенных вызовов с незнакомого номера. Сердце Джамили пропустило удар, а затем пустилось вскачь, словно загнанный зверь. Ужас ледяной волной прошелся по телу. Она мгновенно вскочила с постели, судорожно спрятав телефон в недрах шкафа — подальше от спящего Ахмеда, чтобы ни один случайный звук или отблеск не выдал её страха.
Вчерашний день всё еще стоял перед глазами, как кошмарный сон. Откуда здесь Ислам? Зачем он преследует её, бередя едва затянувшиеся раны? Она пыталась убедить себя, что его фигура на скамейке была лишь галлюцинацией, порожденной тоской, но эти 20 звонков кричали об обратном.
— Почему ты не ставишь телефон на беззвучный? — раздался сонный, недовольный голос Ахмеда. Он едва приоткрыл веки, вырванный из сладкого забытья.
— Мама звонила... — солгала она напрямую и без запинки, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Я перезвоню ей позже.
— Разве я спрашивал, кто тебе звонил?! — вскричал он. — Мне не нужна эта информация! Ты мешаешь мне спать! — рявкнул он сквозь зубы, вкладывая в эти слова всю свою повседневную тиранию. — Быстро задвинь жалюзи, я ненавижу свет. Исчезни и не смей заходить, пока я не проснусь.
Он перевернулся на другой бок. Ахмед обычно вставал в полдень, в то время, когда другие люди уже успевали переделать половину дневных дел. Джамиля послушно исполнила приказ и выскользнула из комнаты, прижимая телефон к груди. Сердце билось так сильно, что казалось, кости вот-вот не выдержат этого напора.
Пока она стояла у плиты, готовя завтрак, телефон задрожал снова. Тот же номер. Опять. Она дождалась, пока Ахмед поест и, наконец, уйдет на работу. Как только дверь за ним захлопнулась, Джамиля взяла трубку. Ей нужно было поставить точку. Раз и навсегда. Она, замужняя женщина, её долг, хранить верность мужу, и чистоту, не допуская в свою жизнь никого больше.
— Джамиля! — донесся из трубки голос, от которого земля ушла из-под ног.
Она молчала, плотно прижав ладонь ко рту. Дыхание было слишком громким, слишком прерывистым, ей было до смерти стыдно, что он может услышать её волнение.
— Джамиля, пожалуйста, давай встретимся вечером, — продолжал он. Голос Ислама... Мягкий, обволакивающий, до боли родной. — Нам нужно поговорить. Что ты скрываешь от меня?
— Ислам, не звони сюда, умоляю тебя... — наконец выдохнула она, и её голос надломился на последнем слове.
— А если я хочу? — усмехнулся он и тут же добавил жёстче: — Не будем играть в прятки. Выходи сегодня вечером, расскажи мне лично, почему я не должен тебе звонить. Иначе... я позвоню не только тебе, но и твоей маме. Той самой, которая поклялась мне.
— О чём ты? О какой клятве ты говоришь?
Но в ответ раздались лишь короткие гудки. Тотчас же тысячи вопросов роем закружились в её голове. Какая клятва? Что мать сказала ему в тот роковой вечер два года назад? Зная свою мать, Джамиля понимала: та способна на всё ради «благополучия» дочери.
Телефон продолжал звонить снова и снова, терзая её и без того натянутые до предела нервы. Гнев и отчаяние смешались внутри неё в ядовитый коктейль. Она поняла: он не отступит. Если Ислам нашел её, он не даст ей покоя, пока не получит ответов.
На телефон в WhatsApp пришло сообщение:
— Так ты выйдешь или нет? Я жду.
Через секунду — ещё одно:
— Я с места не двинусь. Буду стоять здесь, пока ты не выйдешь. Хоть всю ночь.
«Я должна выйти. Я должна заставить его разлюбить меня, даже если для этого придется убить в нем всё светлое», — задумала она.
Вечером, когда дом опустел, Джамиля надела строгое платье шоколадного цвета, аккуратно повязала хиджаб, скрывая волосы и бледность лица. Она не шла, она летела вниз по лестнице, ведомая единственным желанием: защитить остатки своей разрушенной жизни и навсегда изгнать из сердца человека, по которому рыдала годами. Она потеряла веру в себя, потеряла уверенность, но сегодня она должна была быть скалой. Ради своего долга. Ради своего горького покоя.
***
Телефон в руке вибрировал, не переставая, словно живое, напуганное существо. Джамиля металась взглядом по двору: скамейка была пуста. Где он? Она чувствовала себя униженной — замужняя женщина, она должна была искать его в тенях многоэтажек, бегать за «чужим» мужчиной, рискуя всем. Но сердце, не знавшее покоя все эти годы, тянуло её вперед. Она шла на эту встречу, чтобы навсегда сжечь мосты, чтобы сказать последнее «прощай» человеку, который когда-то был её миром.
Она дошла до края высотки, где свет фонарей едва рассеивал густую вечернюю мглу.
— Добрый вечер. Я здесь, — негромкий голос заставил её вздрогнуть. — Не хочу, чтобы нас увидели твои родители.
Ислам стоял у стены дома, прислонившись к холодному бетону. Его поза казалась расслабленной, но в ней чувствовалась какая-то затаенная, глубокая усталость. Скрестив руки на груди, он уставился на неё. Казалось, он едва держится на ногах, словно его внутренний стержень был надломлен, и только эта стена не давала ему рухнуть.
Джамиля обернулась и быстро, почти бегом, подошла к нему. — Говори быстро. У нас мало времени, нам нужно разойтись.
— В каком смысле — разойтись? — Ислам нахмурился.
— В прямом!
— А если я не хочу?
— Ислам, хватит! — воскликнула она, чувствуя, как закипают слезы. — Давай к делу. Расскажи мне, что тебе сказала моя мать.
— Твоя мать... — он сделал паузу, намеренно затягивая момент. — Она умеет убеждать, Джамиля. Она умеет находить слова, которые бьют точнее, чем пуля.
— О чем ты? — она сделала шаг вперед, забыв о предосторожности. — При чем здесь слова? Ты просто исчез! Ты бросил меня, когда обещал прислать сватов! Я что должна была ждать тебя?!
Ислам горько усмехнулся. Этот смех был похож на хруст сухого льда. — Оставил одну? Ты действительно веришь, что я просто проснулся в один день и решил: «Хватит, она мне больше не нужна»? Ты думаешь, я настолько ничтожен?
— А что я должна была думать?! — слезы наконец брызнули из её глаз. — Ни звонка, ни письма. Два года тишины! Два года, за которые мир перевернулся!
— А ты не думала, что за эту тишину была заплачена цена? Он посмотрел на неё долго, изучающе, словно видел перед собой незнакомку. — Твоя мать? Ты серьезно сейчас спрашиваешь? Или ты так искусно притворяешься, что всё забыла?
— О чем ты? Я не понимаю, к чему ты клонишь!
— Джамиля, перестань! — его голос стал жестче. — Мы оба знаем, о чем речь. Не строй из себя невинную жертву.
— Так объясни мне! Напомни, если я чего-то не знаю! — она почти кричала, задыхаясь от неизвестности.
— Твоему брату пришла повестка на войну? Помнишь? — Ислам выплюнул эти слова с неприкрытым сарказмом, будучи уверенным, что она в курсе каждой детали.
Джамиля застыла. Боль, резкая и ледяная, пронзила её грудь. — О какой повестке ты... говоришь? — прошептала она, и её мир начал рушиться. — У меня много дел, а ты рассказываешь мне эти жестокие шутки. Не дай Аллах, чтобы моего брата забрали туда! Не смей так шутить!
Ислам отстранился от стены, его лицо исказилось от разочарования. — Значит, я для тебя просто шутник? Ты думаешь, я всё это выдумал?
— Так расскажи мне правду! — Джамиля всплеснула руками, её жесты были лихорадочными. — Говори прямо, не крути!
— Значит, всё это было враньем... — он процедил слова сквозь плотно сжатые зубы, глядя на её искреннее отчаяние. — В тот вечер твоя мать позвонила мне. Она была в истерике, вся в слезах.
Глаза Джамили расширились. В них отразился первобытный страх. Она предчувствовала, что правда окажется страшнее любой лжи, и уже заранее начала винить себя.
— Твоя мать умоляла меня о помощи. Она сказала, что ты сходишь с ума от горя, что ты выплакала все глаза из-за брата, которого забирают на войну! Ты разве не поэтому рыдала тогда?!
— Что за бред... — слезы хлынули из её глаз, обжигая щеки. — Я даже не знала об этом! Она ничего мне не говорила!
— Я несу бред? Я лгу?
— Ты просто использовал меня! Обещал прислать сватов, обещал быть рядом!
— Я был на войне! — сорвался Ислам. — Я пошел туда добровольцем, чтобы спасти твоего брата! Чтобы его имя вычеркнули из списков! Я не должен был тебе этого говорить, для меня это не было подвигом, я просто хотел сберечь твое сердце от разлуки с ним. Я пошел вместо него, Джамиля!
Она прижала ладони к ушам, отчаянно мотая головой. — Замолчи! Замолчи! Прошу тебя, не говори больше ничего!
Слова Ислама не укладывались в сознании. Мысли разлетались, не давая зацепиться за реальность. Ложь матери, его исчезновение, эта жертва... Всё это время она считала его предателем, а он...
— Джамиля, пожалуйста, не плачь, я сказал это не для того, чтобы ранить тебя. Ты просто должна была знать правду. Чтобы не винила меня в том, что я «пропал без вести». Я уходил с чистой совестью, зная, что ты — та единственная, кто будет меня ждать.
— Что... моего брата правда хотели забрать? — наконец выдавила она сквозь рыдания, которые было невозможно остановить. Сердце, казалось, ухнуло в бездонную пропасть.
— Да, — коротко ответил он и отвел взгляд вдаль. Он больше не мог смотреть в её глаза — когда-то синие и сияющие счастьем при виде него, а теперь полные невыносимой, черной муки.
— Прости... — едва слышно прошептала она. — Прости меня, если сможешь. Но я должна сказать тебе правду. Сегодня мы должны положить этому конец.
Она глубоко вдохнула, готовясь произнести слова, которые окончательно уничтожат то, что еще теплилось между ними. Она должна была сказать ему, что теперь она принадлежит другому.
— Говори ты уже, — выдохнул он.
Она зажмурилась, и из-под ресниц покатились крупные, тяжелые слезы. — Ислам... Я вышла замуж.
Обе замолчали... Лицо парня изменилось в одно мгновение. Брови стали хмурыми, на лбу пролегла глубокая складка. Он замер, шокированный, раздавленный этой новостью. Несмотря на весь свой опыт, на всё, что он видел за эти два года, он явно не ожидал такого удара. В его картине мира она была той самой незыблемой скалой, той тихой гаванью, которая ждала его, несмотря ни на что. Ведь она дала ему слово. Слово, которое для него было священным.
— Что? — спросил он, явно не веря своим ушам. — Что ты сказала? — голос его был хриплым, едва узнаваемым.
— Я же просила тебя никогда не встречаться со мной! — Джамиля сорвалась на рыдания, показывая на него дрожащим пальцем. — Зачем ты здесь? Зачем ты вернулся сейчас?!
Её душила несправедливость. Почему он молчал тогда? Почему мама ничего не сказала? Почему правда всегда приходит слишком поздно? Но Ислам, вопреки её ожиданиям, не отступил. Он смотрел на её слезы, на её истерику, и в его взгляде вдруг появилось что-то пугающее, смесь нежности и безумия. Он словно пропустил все её обвинения мимо ушей.
— Я хочу тебя.
Джамиля в ужасе отшатнулась, её спина уперлась в холодную стену. — Зачем... зачем я тебе нужна?! Я же говорю тебе — я замужняя женщина! Я чужая жена! Ты слышишь?!
Она буквально выгорала изнутри, как вулкан, извергая на него свою боль, свой страх и свою преданную любовь.
— Я не могу без тебя жить, — отчеканил он. — Я понял это там, где каждый день мог стать последним. Я пришел, чтобы забрать тебя с собой. И мне плевать, кто стоит у нас на пути. Ты — моя, Джамиля. По праву клятвы, которую ты дала первой.
— Ты пришел слишком поздно, — прошептала она, и это простое признание окончательно сорвало все плотины. Джамиля зарыдала еще громче. Это было то самое унизительное состояние, когда ты отчаянно хочешь казаться скалой, хочешь выстроить стену из ледяного безразличия, но тело тебя предает. Никчемные, выстраданные эмоции выливались из неё мутным, горьким ведром, лишая возможности даже дышать ровно. Перед этим человеком, который когда-то был её единственной опорой, она снова стала маленькой, беззащитной и слабой.
Лицо Ислама мгновенно изменилось. Та слабая, болезненная улыбка, с которой он встретил её, стерлась, уступив место суровой сосредоточенности. Он взял себя в руки так быстро, как умеют только люди, видевшие смерть в лицо.
— Никогда не поздно вернуть того, кого любишь, — провозгласил он.
— Почему ты такой самонадеянный?! — Джамиля вскинула голову, размазывая слезы по щекам. — Ты вообще слышишь меня? Ты слышишь слова, которые я произношу? Я замужем! Слышишь? Поставь на этом точку! Пожалуйста... просто уйди.
— Из-за тебя! — он оборвал ее резко. — Из-за тебя я стал таким! Только ради тебя я выжил и стал тем, кто я есть сейчас!
Ислам начал затравленно оглядываться по сторонам. А потом его взгляд снова вернулся к ней. Её заплаканные глаза были настолько душераздирающими, что смотреть в них было почти физически больно, хотелось отвернуться, зажмуриться, лишь бы не видеть эту бездну страдания.
— Я люблю тебя и хочу быть с тобой, — он слегка повысил тон. В его голосе не было той звериной, пугающей ярости, к которой Джамиля привыкла рядом с Ахмедом. Ислам не рычал, он не пытался её раздавить. Даже в гневе он умел держать себя в руках, особенно рядом с ней — девушкой, ради которой он прошел через все. — В чем моя вина, Джамиля? В том, что я выжил ради тебя?
— А я не хочу быть с тобой, — огрызнулась она в ответ. Она медленно покачала головой, и ни один мускул на её лице не дрогнул. Казалось, это говорит не живой человек, а восковая фигура, из которой выкачали всю жизнь.
— Джамиля, ну что ты такое говоришь? Мы же столько всего пережили вместе... Разве мы не договорились? Разве я не обещал, что пришлю к тебе своих людей, как только смогу? Джамиля... ты что, всё забыла?
Он резко отвернулся, засунув руки глубоко в карманы пальто. Было видно, как он борется с собой, как пытается не смотреть на неё, потому что её вид лишал его последних сил. В его глазах, которые она поймала на мгновение, плескалась такая нечеловеческая мука, что Джамилю на секунду обдало жаром вины. Но она тут же задавила это чувство.
— Ты что, издеваешься надо мной? — выплюнула она с горьким сарказмом. — Ты ждешь, что я прямо сейчас пойду, оформлю развод и брошусь к тебе в объятия? Так ты это себе представлял, пока «кусал пальцы» в окопах?
— Джамиля, пойми меня, пожалуйста, — он снова повернулся к ней, его лицо было бледным. — Я люблю тебя. Да, раньше я был глуп, я не говорил этих слов так часто, как следовало. Но сейчас я говорю всё, как есть.
— Я ненавижу тебя, Ислам! — выкрикнула она. — Как ты можешь любить меня, если я тебя ненавижу?! Оставь меня в покое! Слышишь? Не своди меня с ума!
Она хотела сбежать, ноги уже подкашивались, но Джамиля знала: если она не поставит точку сейчас, если не добьется его согласия оставить её, он не исчезнет. Он будет следовать за ней, он ворвется в их жизнь с Ахмедом, и тогда случится непоправимое. Ей и так не поздоровится за эту встречу, но если Ислам продолжит её преследовать, Ахмед её просто убьет.
— Не бегай за мной! — повторила она, сорвавшись на хрип. — Я говорю тебе серьезно. Не бегай за мной!
— Иначе что? — он сузил глаза.
— Пока ты пропадал, он...он прислал своих людей. Он заслужил уважение моего больного отца, он взял его согласие, он добился моей руки.
Ислам молчал несколько секунд, переваривая услышанное. А потом просто указал пальцем на свою машину, стоявшую в отдалении, в густой тени деревьев.
— Идем, — коротко бросил он. Он не верил ей. Ни одному слову. В его голове не укладывалось, что его Джамиля может принадлежать другому.
— Ты сейчас мою честь решил растоптать?! — она прижала руки к груди. — Уходи! Не смей появляться мне на глаза!
— Буду! Уяснила? — Я буду появляться везде, где ты бываешь!
— Хватит! Найди себе другую, ради Аллаха! Оставь меня!
— Я уже нашел! — Ислам почти кричал, его самообладание дало трещину. — И она стоит передо мной! Она стоит и врет мне в глаза, потому что не может признать, что несчастна! Что она заперта в браке с каким-то тираном! Идем со мной, Джамиля. Если ты и вправду замужем, сделаешь развод! Мне всё равно. Ты нужна мне любая. Такая, как сейчас, вся в синяках, запуганная... Мы вместе их залечим, слышишь? Я покажу тебе, что такое счастье, а не побои!
Джамиля задохнулась от его проницательности. Откуда он узнал про синяки? Неужели это так заметно даже под слоями одежды?
— Никуда я не пойду! Давай поставим точку! Я замужем! Тебе что, прокричать это на весь район, чтобы ты наконец услышал?!
— Не верю я тебе, — он мотнул головой. — Не шути так, мне сейчас не до твоих игр.
— Ты всегда считал меня шутницей...
— Она подняла дрожащую руку и указала пальцем на окна своей квартиры. — Видишь эти окна? В этой квартире я живу со своим мужем. Это мой дом, Ислам. Не родителей, как ты думал. Мой и моего мужа. Ты понял?!!
Внутри Ислама что-то с грохотом рухнуло. Весь его мир, который он по крупицам собирал под обстрелами, превратился в пыль. Ему хотелось верить, что она сошла с ума, что болезнь отца помутила её рассудок, что она несет этот бред просто от шока... Но реальность была слишком осязаемой.
— Я люблю его! — Джамиля ударила по последнему живому месту. — Люблю своего мужа! И он любит меня!
— Не говори ерунды! Ты совсем сдурела? Посмотри на свое лицо! Ты в зеркало себя видела? Если бы твой муж тебя любил, поднял бы он на тебя руку? Ты же знаешь, Джамиля... Ты же сама знаешь, что он — не мужчина! Мужчина никогда не тронет ту, которую любит!
Джамиля стояла, захлебываясь слезами, судорожно пытаясь выстроить в голове хоть какое-то оправдание своей жизни, в которое он мог бы поверить. Слова застревали в горле, царапая гортань. В этот момент она ненавидела себя за эту двойственность: сердце разрывалось от нежности к нему, но рассудок парализовал липкий, ледяной страх. Она боялась не только за себя — она боялась, что Ахмед уничтожит Ислама, если узнает об этом разговоре. Она хотела спасти его, даже если для этого нужно было растоптать его чувства.
Ислам смотрел на неё с тяжелым, немигающим прищуром. — Скажи мне правду! — его голос вибрировал от сдерживаемой боли. — Тебя бьют, а ты называешь это любовью? Ты серьезно? Джамиля, если ты называешь это любовью то, то я вообще... я как повар, который пересолил суп, а потом удивляется, что его никто не ест!
— Не бьют меня! — выкрикнула она, и её голос сорвался на визг. — Тебе-то какое дело? Не суй свой нос в мою семью! Я в последний раз тебе говорю: либо ты уходишь сейчас и мы расстаемся навсегда, либо я...
— Либо что? — перебил он её мгновенно, не давая времени на раздумья. Он видел, как она лихорадочно ищет слова, как бьется в ловушке собственной лжи.
— Либо я сейчас вызову мужа, и ты будешь иметь дело с ним!
Ислам замер. На его губах медленно расплылась горькая, полная сарказма улыбка. — Напугала. Я чуть на дерево не залез от страха. — И тут же лицо его окаменело, голос стал низким, почти металлическим: — Зови его. Думаешь, я слабак, чтобы не справиться с ним? Тут ты ошиблась, Джамиля. Захочу — оставлю тебя без мужа. И мне плевать, попаду ли я в тюрьму или нет. Зато ты не будешь замужем. И это осознание будет давать мне надежду жить дальше.
Он уставился своим плечом на стену, из-за того что боль в ноге давала о себе знать, и если пошевелиться, то он и не сможет стоять перед ней, так как стоит сейчас как столб, боясь пошевелиться. — И еще... начал он, подняв свой взгляд, он встретился ее глазами. Девушка молчала, у нее был сердитый вид, как будто сейчас вскипит и убежит.
— И еще, он не стоит твоих слез, перестань их лить, вместо того чтобы улыбнуться, и быть счастливой.
Джамиля сделала глубокий, судорожный вздох. Она поняла, что его не запугать. Он стоял на краю, и его решимость была абсолютной. Ей оставалось только одно — ударить по его гордости, сделать вид, что он ей безразличен.
— Я вижу, ты не понимаешь человеческого языка, — произнесла она четко и ясно, вкладывая в каждое слово максимальную дозу холода. — У меня нет времени на твои дурацкие шутки и мелодрамы. Между нами всё кончено. С этого момента ты для меня — никто.
Девушка сделала шаг в сторону, собираясь уйти, но напоследок обернулась и нанесла последний, самый несправедливый удар:
— Ты даже с места не сдвинулся, пока мы разговаривали. Весь вечер простоял, припершись к стенке от лени. Вот оно, твое хваленое уважение ко мне. Тебе даже пошагать рядом было лень.
Она резко развернулась и пошла прочь, чувствуя, как внутри всё выгорает дотла.
— Уважение?! Ты говоришь об уважении?! — крикнул он ей вслед, пытаясь сделать шаг, чтобы догнать, остановить... — Да я ради тебя...
Но договорить он не успел. Как только он попытался резко рвануться с места, старая рана в ноге, которую он скрывал весь вечер, отозвалась острой, разрывающей вспышкой боли. Колено подкосилось, и Ислам, потеряв равновесие, медленно рухнул на землю. Он не смог удержаться и сел на колени, вцепившись пальцами в холодный асфальт. Осколок, застрявший глубоко в мышцах еще там, на фронте, напомнил о себе в самый неподходящий момент.
Джамиля обернулась на звук падения. Увидела его, на земле, с побелевшим лицом, сжатые челюсти, глаза полные боли и гордости. Она округлила глаза от ужаса, сердце пропустило удар. Но вместо того чтобы подбежать, она, вся в слезах, сорвалась с места и побежала прочь. Она и не поняла, что произошло с ним...подумала о худшем, но страх перед реальностью и данное себе обещание заставили её развернуться и в слезах убежать в подъезд.
А он остался сидеть на том же месте, прямо на холодной земле, и принялся бормотать себе под нос, глотая воздух:
— Никчёмная нога... Не в то время дала о себе знать. Опозорила меня перед ней. — Он попытался встать, опираясь на стену, но нога подломилась, и он снова тяжело плюхнулся на асфальт. С трудом переполз на скамейку, что стояла в двух шагах, и сел, вытянув раненую ногу. Дрожащей рукой он достал телефон из кармана брюк. Пальцы плохо слушались, экран расплывался перед глазами. Он напечатал сообщение Магомеду, своему другу: «Забери меня. Нога разболелась. За руль не сяду».
Ислам сидел на скамье, сцепив зубы так, что челюсти сводило судорогой. Он мертвой хваткой вцепился в свою раненую ногу, вдавливая пальцы в пульсирующую плоть. Физическая боль была невыносимой, но он намеренно усиливал её, надеясь, что она, как раскаленное железо, выжжет ту другую, нестерпимую боль, что разрывала его душу. Но всё было тщетно. По сравнению с новостью о замужестве Джамили, его раздробленная нога казалась лишь легким покалыванием.
Он зажмурился до искр в глазах, а когда открыл их снова, мир вокруг изменился. Перед ним больше не было уютного дворика, не было кирпичных стен дома и светящихся окон квартиры. Зрение предало его. Всё пространство превратилось в мутную, серую мглу. Он ослеп от горя.
«Это сон, — билась в висках единственная мысль. — Это просто затянувшийся кошмар на передовой. Как она могла отдать другому то, что принадлежало мне по праву верности?»
Каждый раз, когда он открывал и закрывал глаза, он надеялся, что декорации сменятся, что эта «замужняя Джамиля» — лишь морок. Но тьма перед глазами не рассеивалась. Она предала его. Не просто ушла, она стерла их прошлое, заменив его чужой фамилией и чужим порогом.
Вскоре тишину двора разрезал визг тормозов. Магомед, примчался так быстро, словно почуял беду за километры. Он выскочил из машины, и увидев Ислама в таком состоянии, бледного, со стеклянным взглядом, прижимающего окровавленную штанину, — едва не вскрикнул. Магомед знал, как Ислам умеет терпеть, и если он вызвал помощь, значит, наступил предел.
— Ислам! Брат, что с тобой? — Магомед подлетел к нему, хватая за плечи. — Всё, едем в больницу. Тебе нужна нормальная операция, этот осколок тебя добьет! Хватит геройствовать!
Ислам медленно покачал головой, даже не глядя на друга.
— Нет... Никаких больниц. Мама не должна знать. Я переживу... Нога заживет, Магомед. А вот это... — он приложил руку к груди, — это уже не лечится.
Магомед не стал спорить. Он видел, что спорить сейчас бесполезно — Ислам был на грани безумия. Друг присел рядом, подставил свое крепкое плечо.
— Давай, обопрись на меня. Вставай, брат.
Магомед закинул руку Ислама себе за шею, крепко обхватил его за пояс, буквально приподнимая его над землей. Ислам, шипя от боли, начал неуклюже прыгать на одной здоровой ноге, в то время как Магомед волок его на себе, принимая на себя основной вес его тела.
Кое-как дотащив друга до машины, Магомед аккуратно, стараясь не задеть раненую ногу, усадил его на заднее сиденье. Ислам откинулся на кожу кресла, и как только дверь захлопнулась, он снова закрыл глаза. В этой темноте он все еще видел ее испуганное лицо.
Магомед сел за руль, бросил тревожный взгляд в зеркало заднего вида и рванул с места. Ислам не чувствовал скорости, не слышал шума мотора.