32 глава
За окном Москва неистовствовала. Дождь хлестал по стеклам. Улица утонула в чёрных лужах, и выйти куда-либо сейчас было бы настоящей ошибкой. Хотя москвичи — народ привычный: они и в такую погоду выгуливают собак, кошек, бегают с мокрыми кроссовками, делая вид, что тренировка важнее комфорта. Кто-то спешит, держа под руку свою вторую половинку, кто-то ныряет в кафе, чтобы согреться горячим кофе в компании любимого человека. Здесь, в Москве, такое бывает сплошь и рядом, не то что в Чечне, где дождь скорее повод остаться дома, завернуться в тёплый плед и слушать, как вода стучит по крыше.
У каждого народа свои традиции, свои неписаные законы. Джамиля стояла у окна, обхватив ладонями горячую чашку с кофе, и вслушивалась в этот холодный ритм мегаполиса.
Ахмед ушел еще на рассвете. Как всегда, в вихре хаоса и недовольства. Его вечные поиски ключей, зарядки или носков превращали комнату в поле битвы, а его уход, в окончательный выход из этого беспорядка, который, как всегда, предстояло разгребать только ей одной.
Сегодня нужно было заниматься швейной работой. Заканчивать платья для золовки. Для той самой, которая, не спросив согласия Джамили, просто отдала ей свои вещи. Платья были порваны, некоторые чересчур длинные, их нужно было ушить, подогнать по фигуре.
Вчера, когда Ахмед и Джамиля пошли к родителям на ужин, свекровь, сидя за столом, вдруг выпалила, глядя на свою дочь:
— Джамиля умеет шить! Надо отдать ей твои платья, пусть приведёт их в порядок. — Она даже не взглянула на невестку. Просто сказала, и всё. Без согласия. Без вопроса.
А золовка тут же подхватила, самодовольно улыбнувшись:
— Хорошо, что есть невестка, которая сможет бесплатно сшить мне платье. А то в ателье берут столько денег, прямо грабёж!
«Да, хорошо, — пронеслось в голове у Джамили, когда она сегодня смотрела на эти розовые, синие, зелёные тряпки, разложенные на полу. — Бесплатно. Конечно. Я — бесплатная портниха, бесплатная уборщица, бесплатная рабыня».
И вот теперь, вместо заслуженного отдыха, — бесплатная работа. В голове крутились горькие мысли: золовка, муж, свекровь... они казались ей вырезанными из одного куска холодного металла. Их потребительское отношение к ней, это пренебрежение, граничащее с открытой неприязнью, ранило сильнее, чем любые слова. Она ненавидела их. До жути. До дрожи в пальцах. Хотя они — её родня. Золовка, муж, свекровь — одно и то же. Однотипные люди, которые не знают, как вообще разговаривать с невесткой. Которые считают, что она обязана, что она должна, что ее мнение ничего не значит.
Но больше всего Джамилю удивляло другое. Когда она жила со свекровью, она замечала, как та менялась при гостях. Как подлизывалась, угождала, рассыпалась в улыбках. Такие люди — самые опасные. Джамиля знала это. «Они улыбаются тебе в лицо, а за спиной... лучше не думать».
В дверь кто-то громко хлопнул — нет, не хлопнул, а скорее требовательно постучал. Джамиля вздрогнула, поставила кружку на подоконник и быстро пошла открывать. Сердце колотилось: вдруг Ахмед вернулся? Вдруг он что-то забыл и сейчас будет кричать? Но за дверью стояла женщина. Соседка Марьям. Подруга, которую Джамиля считала сестрой, хотя они не были кровными родственницами. Марьям было двадцать девять, но она выглядела намного моложе, свежая, красивая, с тёплым взглядом. Она тоже чеченка, из Гудермеса, и они с Джамилей часто делились секретами, как две девчонки.
— Ассаламу алейкум, Джамиля! — Марьям улыбнулась, хотя в глазах её мелькнула тревога. — Как вы поживаете? Ахмед дома? — Она бросила быстрый взгляд поверх плеча Джамили, проверяя, нет ли мужа.
— Ва алейкум ассалам. Да нет его, заходи, не стой тут. — Джамиля сделала шаг в сторону, впуская подругу.
Марьям зашла, держа в руках тарелку с домашними блинами, от которых ещё шёл пар. Она скинула мокрые туфли, быстро села на краешек стула, тяжело выдохнув:
— Ух, какая погода! Самая подходящая, чтобы посидеть с подругой, поболтать. — Она улыбнулась, но улыбка была грустной. — Отправила детей в садик и сразу к тебе. Хорошо, когда дети в садике... Можно отдохнуть, поспать... Но я решила, что лучше с тобой поговорю по душам.
— Мне тебя не понять, — грустно улыбнулась Джамиля, ставя чайник. — У меня детей нет. Только работа. И... — она осеклась.
— Давай сядь, поговорим, — мягко, но настойчиво сказала Марьям, глядя на Джамилю, которая стояла у подоконника и грела озябшие руки. На её запястьях проступали синеватые синяки.
— Я не могу пить чай, пока ты там стоишь! — Марьям встала, взяла подругу за руку и буквально усадила на стул рядом с собой. — Всё, теперь давай говорить.
— О чём? — Джамиля смотрела в сторону, на платья, разбросанные по полу.
— Обо всём. Как твои дела? Что ты тут делаешь? — Марьям проследила за её взглядом. — А что за платья? Красивые...
— Это платья моей золовки. Нужно докончить сегодня.
— Золовки? — переспросила Марьям. — Той самой змеи, которая рот не закрывает?
Джамиля едва заметно кивнула, опустив голову.
— Я так и знала. — Марьям вздохнула, взяла подругу за руку. — Послушай меня, Джамиля. Я тебя очень прошу. Тебе нужно обратиться в больницу. Может быть, к психологу или... не знаю. Ты зря своё здоровье портишь из-за этого безалаберного мужика, который не знает, как относиться к жене.
— Я просто терплю, — прошептала Джамиля. — Ты сама знаешь, Марьям, какой он человек.
— Я одно и то же слышу! — в голосе Марьям прорвались слёзы. — Как он кричит... мой муж сам в шоке бывает, когда слышит. Спрашивает: «Кто живёт в этой квартире? Зверь или человек?» А я отвечаю: «Ахмед».
— Что мне делать? — Джамиля подняла глаза, полные боли. — Не проходит и ночи, чтобы он не бил меня. Я уже привыкла. Но внутри... внутри всё горит.
— Джамиля! Заходи ко мне чаще. Поговорим, посидим, пока этот... — она запнулась, подбирая слово, — пока этот тиран не уснёт. Прости меня за такое выражение, но по-другому я его назвать не могу.
— Ничего страшного, — едва слышно ответила Джамиля. Она взяла в руки розовое платье. Ткань была приятной, скользкой. Но мысль о том, что придётся шить для этой женщины, отдавала горечью.
Тишина...
— Джамиля, послушай меня ради Всевышнего, — тихо, но твердо произнесла Марьям, глядя прямо в потухшие глаза подруги. — Ты должна вспомнить, что ты — человек. Ты — творение Аллаха, наделенное достоинством. Ты не имеешь права позволять им топтать твою душу. Ты не та, кто рождена лишь для унижений.
— Достоинство? — Джамиля горько усмехнулась, и эта усмешка была болезненнее любого плача. — Они обращаются со мной так, будто я — прах под их ногами. Будто во мне нет ни сердца, ни крови, ни чести. Я для них лишь инструмент, кусок чего-то ненужного, что обязано молчать и служить.
Марьям тяжело вздохнула, вспоминая свои первые годы замужества. — Это испытание, сестра. Но посмотри, как по-разному люди проходят его. Моя свекровь, да воздаст ей Аллах благом, всегда говорила мне: «Ты еще совсем юная, дочка. Ты не обязана знать всё и сразу. Мы научимся всему вместе». Мы стояли с ней у плиты, и она направляла меня с любовью, как родную мать. Она видела во мне человека, а не рабочую силу.
— Прекрасно, когда в доме живет милосердие, — прошептала Джамиля, потирая затекшие от шитья пальцы. — Когда свекровь понимает, что невестка — это чей-то ребенок, отданный в их дом на хранение как аманат.
— В этом и кроется мудрость, — кивнула Марьям. — Каждый должен ставить себя на место другого. Разве твоя свекровь не понимает? У неё ведь есть своя единственная дочь! Неужели её сердце не содрогается от мысли, что всё то зло и пренебрежение, которое она сеет сегодня в твоем сердце, завтра может обернуться против ее собственной дочери?
Джамиля подняла взгляд на четки, лежащие на краю стола. — Марьям, я не злюсь на них... Клянусь, в моем сердце нет жажды мести. Я знаю, что всё происходит по воле Всевышнего, и в каждом испытании есть скрытое благо. Но... я просто ненавижу несправедливость. Моя душа кричит от того, как искажаются законы Аллаха в этом доме.
— Ты ненавидишь несправедливость, но позволяешь ей расцветать в собственных стенах? — Марьям подалась вперед. — Если ты будешь молчать, завтра они окончательно сядут тебе на голову. Оставь эти платья, идем. Давай просто выйдем под этот дождь, вдохнем этот холодный воздух, почувствуем, что мы еще живы!
— Я не могу, Марьям. Я должна закончить работу. Если Ахмед вернется и увидит, что платья не готовы, будет новый вихрь гнева. Сейчас не время для прогулок.
Джамиля снова склонилась над розовой тканью, её игла мелькала быстро и механически, словно она сама превратилась в часть этой швейной машинки.
— Джамиля... — голос Марьям задрожал от боли за подругу. — Ты хоть видишь, во что ты себя превратила? Ты заперла себя в этих четырех стенах, как в могиле для живых. Ты вообще замечаешь изменения в себе? Ты выглядишь как женщина, изнуренная годами тяжелого труда и воспитанием десятка детей, хотя у тебя еще нет даже первенца! Куда ушла твоя молодость? Куда исчез свет из твоих глаз?
— Я такая, как раньше, — буркнула девушка себе под нос, почти неслышно.
— Так наряжайся дома! Делай макияж, будь счастлива! Что тебе мешает? — Марьям всплеснула руками, и её браслеты звякнули, как маленькие колокольчики.
— Я не хочу наряжаться для мужчины. — Джамиля подняла глаза, но тут же опустила. — Я хочу наряжаться... для себя. Но он подумал тогда, что я его соблазняю. А это не так.
— Мужчинам действительно нравятся ухоженные женщины, — Марьям произнесла это медленно, словно учила ребёнка, — но прежде всего они ценят внутреннюю гармонию, уверенность в себе, искренность и эмоциональную поддержку. Будь уверенной в себе, Джамиля.
— Я уверенный человек, — выдохнула она.
— Тогда почему ты носишь траур при жизни? — Марьям шагнула ближе. — Твой стиль надо менять! Ты выглядишь как старуха, прости господи. А сама — прекрасная девушка. Но носишь слишком мрачные платья. Упаси боже, они высасывают из тебя свет.
— Я не успеваю, клянусь тебе, Марьям!
— Успеешь везде, если перестанешь вести себя как служанка. Если бы ты ставила границы. Если бы ты показала, что с тобой так нельзя! Было бы такое хоть раз?
— Хватит, Марьям...
— Ты всегда проводишь дни за плитой, чтобы накормить этого кабана. А сама не знаешь, где он шляется и с кем! — Марьям схватила её за плечо, развернула к себе. — Может, у него тайная жена? Всякое можно ожидать от мужчины, который убегает отсюда... и от тебя.
Слова подруги попали в самую рану. Ткань в руках Джамили намокла, первая слеза сорвалась и впиталась в шелк. — Марьям... у меня просто нет слов... — она закрыла лицо руками, и плечи её затряслись в беззвучных рыданиях.
Марьям тут же соскользнула со стула и села на корточки у ног подруги, обнимая ее колени. — Джамиля, послушай меня. Выбери себя. Услышь мой призыв: выбери себя! Девушка в браке должна расцветать, как роза в саду, окруженная заботой. Она должна становиться счастливее, светиться от любви мужа, а не гаснуть, как свеча на ветру.
— Но что я могу сделать? — Джамиля сорвалась на крик, и её голос, обычно тихий, прорезал тишину квартиры. — Что?! Мне не помогут твои советы, Марьям! Это просто красивые слова. Они утешат меня на час, а потом дверь откроется, придет он, и всё вернется на круги своя.
— Нет ловушек для того, у кого есть вера, — твердо ответила Марьям. — Ты говоришь, что пашешь здесь ради отца? Ты думаешь, твоему отцу станет легче, если он узнает, что его дочь медленно умирает в этом доме? Ты губишь себя!
— Но я люблю его! — сквозь слезы воскликнула девушка. — Отец — это всё, что у меня есть. Если с ним что-то случится из-за моего возвращения или из-за позора, я буду винить себя до конца своих дней. Его сердце не выдержит...
— Не смей брать на себя функции Творца! — Марьям взяла её за лицо, заставляя смотреть в глаза. — Не надо винить себя за судьбы родных. Ты принимаешь все слишком близко к сердцу, и этот мир раздавит тебя, если ты не научишься давать отпор. Научись говорить «нет». Научись говорить слово там, где оно должно быть сказано. Дай им понять, что у тебя есть границы.
— Если я скажу слово... если я просто подниму голову, они начинают кричать так, что у меня дрожит всё тело, — прошептала Джамиля, сжимаясь.
— А ты не бойся. Если они повышают голос — не сжимайся. Помни, что над их криком есть воля Аллаха. Тише, тише... — Марьям крепко прижала её к себе, чувствуя, как хрупкое тело подруги содрогается от рыданий. — Выбирай себя, сестра. Пока нет детей, у тебя есть шанс спасти свою душу. Ты не рабыня. Ты, ты... мечта любого праведного человека. Любой достойный мужчина счел бы за честь оберегать тебя и делать счастливой. Аллах всё видит, и Он накажет притеснителей, ведь молитва угнетенного не имеет преград перед Его Троном.
В кармане Марьям зазвонил телефон. Она достала его, не выпуская Джамилю из объятий, поглаживая её по спине. — Алло... Да, я уже иду.
Она убрала телефон и посмотрела на Джамилю, которая понемногу начала приходить в себя, вытирая лицо краем платка. — Джамиля, мне нужно бежать, гости пришли. Послушай, не оставайся здесь одна с этими мыслями. Пойдем со мной? Просто посидишь рядом, послушаешь добрые речи, отвлечешься.
Но девушка на это только молча качнула головой из стороны в сторону, отрицательно, твёрдо.
— Дома много дел, — пояснила она коротко.
Марьям не стала настаивать. Она коротко попрощалась с Джамилей, легонько коснувшись её плеча, и, не оглядываясь, вышла. Шаги её быстро затихли в коридоре, а затем хлопнула дверь её собственной квартиры, через площадку.
***
Вечером Джамиля наконец-то закончила основные дела, на сегодня осталось дошить всего два платья. Пока окончательно не стемнело, она решила выйти на улицу. Девушка быстро привела себя в порядок: нанесла макияж, надела чистый хиджаб и платье приятного голубого оттенка. Стоя перед зеркалом, она на мгновение задумалась. «Может, и вправду стоит краситься каждый день, следить за собой и перестать ныть, как обиженный ребенок, у которого отобрали игрушку?» — пронеслось в голове. Ведь она была розой, способной расцвести и благоухать на весь мир, но ее «садовник» оказался тираном, который вместо того, чтобы поливать корни заботой и добрым словом, лишь топтал ростки её души. Говорят, что красота — в глазах смотрящего, но в глазах Ахмеда Джамиля видела лишь отражение своих обязанностей и его вечного недовольства.
Джамиля посмотрела на свое отражение: с макияжем она выглядела безупречно. Она даже почти забыла, как его наносить, потому что за последнее время совсем забросила себя. Ахмеду было все равно, он позволял ей ходить по дому бледной и измученной, лишь бы она выполняла свои обязанности.
С подоконника она взяла деньги, которые Ахмед оставил утром на продукты. Перед выходом она открыла заметки в телефоне, чтобы еще раз проверить список: овощи, фрукты, ингредиенты для ужина. Всё должно было быть идеально к его приходу.
Выйдя во двор, Джамиля жадно вдохнула свежий воздух, после дождя он был особенно приятным. Во дворе кипела жизнь: шумели дети, на скамейках сидели соседи, кто-то читал, кто-то гулял с коляской, а компания подростков неподалеку снимала танцевальное видео.
Джамиля отвела взгляд и ускорила шаг. На улице начинало быстро темнеть. Хотя дождь закончился, кругом были огромные лужи, а тротуары — в грязи, которую собаки разносили лапами по всему асфальту. Девушка старалась смотреть под ноги, чтобы не испачкать подол платья, но при этом не могла перестать наблюдать за людьми. Эта живая атмосфера, смех и движение, всё то, что она обычно видела только в интернете, теперь было перед её глазами. Выйдя из квартиры, где её фактически держали взаперти под присмотром, она наконец-то почувствовала себя живым человеком.
Ахмед строго-настрого велел ей вызывать такси до магазина и обратно, но Джамиля намеренно его ослушалась. Ей хотелось пройтись пешком, самой перейти дорогу по пешеходному переходу, почувствовать самостоятельность и хоть на полчаса забыть о проблемах, которые её терзали. Её спина ныла — три часа в согнутом положении над швейной машинкой давали о себе знать. Каждое движение отзывалось тупой болью, напоминанием о несправедливости: она убивала свое здоровье ради золовки, которая завтра придет и заберет эти платья, даже не заметив усталости в глазах невестки. В этом доме привыкли только брать, ничего не отдавая взамен, даже элементарного «баракаллах».
Наконец, она дошла до супермаркета. Яркий свет ламп больно ударил по глазам. За кассой сидела женщина с усталым лицом и распущенными волосами, методично жующая жвачку.
Джамиля быстро пошла по рядам. Времени было в обрез. Если она не успеет приготовить ужин к приходу Ахмеда, он превратится в разъяренного зверя. Его стандартная фраза — «Я работаю, а ты весь день дома лежишь» — уже заранее звенела у нее в ушах, хотя «отдых» Джамили состоял из бесконечной стирки, уборки и шитья.
Она лихорадочно складывала в корзину овощи, фрукты и мясо. Руки действовали быстро, разум был сосредоточен только на одном: успеть.
— С тебя пять тысяч, — чеканила продавщица.
Джамиля протянула купюры, и в этот момент в памяти вспыхнул фрагмент из другой, почти забытой жизни. Маленький магазинчик... Она, совсем еще юная, заходит туда. Ислам, знавший, что она придет, заранее расплатился за всё, что она захочет купить. «Возьми себе сладостей, Джамиля, не думай о деньгах», — говорил он тогда с такой теплотой, что в груди становилось тесно. Но она, гордая и чистая, швырнула те деньги обратно, не желая принимать подарков от чужого мужчины.
Прекрасные были мгновения... — прошептала она себе под нос, выходя из магазина с тяжелыми пакетами.
Путь назад казался длиннее. Пакеты оттягивали руки, спина горела огнем. Во дворе Москва продолжала праздновать жизнь. Смех, шум моторов, музыка из окон — этот город никогда не спал и не знал тишины. Джамиля ускорила шаг. Ей нужно было вернуться в свою «клетку», пока солнце окончательно не скрылось за горизонтом. Она шла, а в голове звучал голос Марьям: «Выбирай себя...» Но как выбрать себя, когда ты по рукам и ногам связана долгом, страхом и любовью к отцу, ради спокойствия которого ты готова терпеть этот ад? — подумала девушка, едва волоча за собой два огромных пакета с логотипом «Магнит». Продукты были тяжелыми, пластиковые ручки нещадно врезались в ладони, которые и так болели после целого дня за швейной машинкой. Пальцы покраснели и онемели, но она даже не замечала этого, всё её внимание было сосредоточено на том, чтобы просто дойти до дома.
Каждые несколько метров ей приходилось останавливаться. Она ставила пакеты прямо на асфальт, чтобы унять резкую боль в мышцах рук, несколько секунд стояла, переводя дух, а затем снова подхватывала ношу и двигалась дальше. Когда до подъезда оставалось совсем немного, силы окончательно покинули её. Увидев свободную скамейку неподалеку от своего дома, Джамиля буквально рухнула на неё.
Она села, тяжело и громко дыша. Пакеты стояли на земле прямо перед ней. Первым делом девушка испуганно огляделась по сторонам, высматривая во дворе машину Ахмеда. Не увидев знакомого автомобиля, она немного расслабилась и откинулась на спинку скамьи.
В кармане завибрировал телефон. Джамиля достала его и увидела на экране имя Линды — своей любимой кузины. Линда была единственным человеком, который знал о её слезах, радостях и боли. Но Джамиля не могла сейчас ответить. Она знала: стоит ей услышать сочувствующий голос кузины, и она разрыдается прямо здесь, на глазах у всего двора. Боясь выдать свое состояние, она сбросила вызов и убрала телефон обратно. Телефон зазвонил снова, потом еще раз, но Джамиля не реагировала. Она просто хотела надышаться этим весенним воздухом. Она была уверена, что после сегодняшнего похода в магазин Ахмед больше не выпустит её одну, поэтому старалась запомнить каждый глоток свободы и красоты вокруг.
Тишину ее мыслей прервал топот. Из-за угла выбежал маленький мальчик, а следом за ним — старший. Сначала Джамиля подумала, что они просто играют в догонялки, но присмотревшись, поняла, что старший ведет себя грубо. В какой-то момент младший споткнулся и плашмя рухнул на землю.
— Ай-яй-яй! — закричал малыш, и из его глаз тут же брызнули слезы. — Встань! Идем, ничего не случилось, — грубо бросил старший мальчик, которому на вид было лет девять. Он стоял над братом, неохотно протягивая ему руку.
Джамиля не выдержала. Она не могла спокойно смотреть, как обижают тех, кто слабее. — Осторожнее! Он же совсем маленький, — обратилась она к старшему. Мальчик поднял на неё глаза. — Он мой младший брат, тетя. Мы просто играем. — Но он же может сильно удариться, — мягко, но настойчиво добавила Джамиля. — Будьте внимательнее друг к другу. — Хорошо, тетя, спасибо, — послушно ответил мальчик. Он помог брату подняться, и через секунду они оба скрылись за углом.
Этот случай тут же вызвал в памяти образ её собственного брата, Муслима. Перед глазами поплыли картинки из детства. Она вспомнила, как Муслим когда-то в порыве злости бросил её в колодец только за то, что она без спроса надела его футболку. И как потом отец сурово наказал его, повторяя: «Она твоя сестра! Она — тот единственный человек, который останется у тебя, когда нас не станет».
Джамиля тяжело вздохнула, отгоняя воспоминания. Пора было идти. Она поднялась, с трудом подхватила тяжелые пакеты и уже собиралась направиться к подъезду, как вдруг сзади раздался голос. Голос был громким, сбивчивым, человек явно бежал и задыхался, как будто ему не хватало воздуха.
— Джамиля? — выкрикнул он. — Джамиля!
Девушка резко обернулась, и в ту же секунду её охватил настоящий ужас. Пальцы сами собой разжались, тяжелые пакеты «Магнита» рухнули на землю. Продукты посыпались из пластика: апельсины покатились по асфальту, какая-то упаковка лопнула. Но Джамиля этого не заметила. Она стояла, не в силах пошевелиться, а мир вокруг продолжал рушиться вместе с рассыпавшимися из пакетов продуктами. Весь её взор был прикован к человеку, который медленно, мучительно медленно приближался к ней.
Но сильнее всего Джамилю поразила его походка. Он шел, тяжело заваливаясь на один бок. Каждое движение давалось ему с видимым трудом: он странно переставлял одну ногу за другую, словно его левая нога онемела или была серьезно повреждена. Казалось, он не идет, а преодолевает невидимое сопротивление, волоча за собой груз невыносимой физической боли. Каждый шаг отзывался в его теле резким толчком, от которого он непроизвольно морщился, но не останавливался.
Он шел к ней, как путник к единственному источнику воды в безводной пустыне.
— Джамиля... — его голос сорвался, превратившись в хриплый шепот.
Он остановился в двух шагах, тяжело дыша.
Его грудь вздымалась так сильно, будто он пробежал марафон без остановки. Затем похлопал по своей куртке, отряхивая пыль, и протянул девушке цветы. Букет был помят, лепестки кое-где порваны — он выглядел так, будто его вытащили из собачьей пасти. Так и было: пока Ислам шёл сюда, на него набросилась одна из тех жирных дворовых собак, что шляются по району, и успела испачкать цветы. Но он отогнал её и всё равно принёс букет.
Девушка замерла на месте, образ Ислама уже запечатлелся в ее памяти, как вспышка молнии. Несмотря на всю суматоху и дорожную пыль, он был ослепительно, болезненно красив. Та самая мужественная красота, которая когда-то заставляла её сердце замирать: правильные, словно высеченные из камня черты лица, волевой подбородок и глубокие, темные глаза, в которых сейчас сплетались отчаяние и безграничная нежность.
Джамиля смотрела на его больную ногу, на его испачканную одежду, на этот безумный вид человека, который, кажется, сбежал из заточения или проделал путь в тысячи верст пешком. В её душе столкнулись два океана: безмерная жалость, которая заставляла ее сердце обливаться кровью, и леденящий ужас перед реальностью.
«О Аллах, что с ним сталось? Почему он в таком виде?» — кричало все внутри нее. Она хотела броситься к нему, осмотреть его раны, спросить, кто причинил ему эту боль, накормить и укрыть от всего мира. Но она лишь сильнее сжала края своего платка.
— Джамиля... — повторил он уже тише, трижды произнеся ее имя.
Он ждал, что она возьмет цветы, но Джамиля не двигалась. Она смотрела ему прямо в глаза, и слезы сами собой начали катиться по её щекам. Она не могла проронить ни слова, просто стояла и плакала. — Джамиля объясни мне, почему ты молчишь? — он снова сделал шаг, и его колено подогнулось. Он едва устоял на ногах, чтобы не упасть прямо перед ней.
— Ислам, уходи! — она резко опустилась на корточки, прикрываясь от его взгляда, и начала судорожно заталкивать продукты обратно в порванный пластик. Руки дрожали так, что пакеты шелестели на весь двор.
— Джамиля, ты не знаешь, кто я? — не отставал он, следуя за ней взглядом.
— Ислам... уходи, — прошептала она сквозь слёзы и направилась к подъезду.
Но тот преградил ей путь.
— Ты знаешь, сколько я ждал тебя тут? Одиннадцать дней подряд, сидя на этой скамейке, — он указал пальцем на скамейку, откуда она встала недавно. — Я целыми днями ждал тебя там. Думал: может, выйдет на прогулку или хотя бы мусор выбросит...
— Уходи, Ислам! Просто уходи! — начала она кричать, повышая голос от гнева. — Ты можешь вообще исчезнуть из моей жизни?!!
Она выбежала в подъезд, бросив ему эти слова. Потому что осознавала: она замужем. Она должна быть верна своему мужу.
Глаза девушки залились горькими слезами. Она поднималась по лестнице, рыдая. Почему? Почему? — задавала она себе один и тот же вопрос. Где он был? Где? Почему он пришёл так поздно? Где он был, когда меня силой выдали замуж? Где он был, когда меня мой муж бил? А теперь, когда ему надоела его собственная жизнь, он бегает за мной?
В голове девушки пульсировал один совет кузины: «Если парень любит тебя, он будет бегать за тобой, где бы ты ни была». Но почему так поздно? Прошло два года. И два года он вообще не хотел меня видеть? — начала она плакать, стоя у плиты.
Девушка пыталась успокоиться, пыталась привести себя в порядок. А именно свое лицо. Оно стало просто чудовищным: тушь потекла от глаз и оставила черные следы. Она быстро взяла воду из-под крана и прошлась по лицу, чтобы забыть, забыть эту встречу. Девушка всё ещё не верила в то, что видела. Она думала: Это сон! Это не он. Я сумасшедшая психопатка, которая везде видит его — во сне, утром, а теперь и наяву. Или это моя галлюцинация...
Она выбежала от него, чтобы защитить и его, и себя. Чтобы он хоть немного потерял к ней интерес, хотя бы для её же спокойствия. Джамиля прекрасно понимала: стоит ей задержаться с ним хотя бы на пару слов, как тут же поползут слухи. Женщины в этом квартале уже показывали на других женщин пальцами, перешептываясь, что женщина неверна своему мужу, что жен вообще нельзя выпускать из дома, они не умеют себя вести. Джамиля знала всё это. Эти мысли крутились в её голове бесконечной каруселью, пока она возвращалась к ужину, надеясь закончить всё до прихода Ахмеда.
Но Ахмеда не было к ужину. Хотя он всегда появлялся вовремя. Сегодня его не было.
Девушка быстро взяла свое одеяло и, забившись в угол гостиной, уснула на диване, задыхаясь от слёз. Она просто смотрела на часы, которые тикали в тишине, отсчитывая секунды её боли. Она не могла прийти в себя после той встречи. «Как? Как он узнал, где я живу? — думала она, ворочаясь. — Зачем он появился? Зачем? Для чего? Разве он не знает, что я замужем?»
Но тут же она убедила себя: он не знает. Если бы знал, не улыбался бы так открыто, не протягивал бы ей тот жалкий букет цветов, который выглядел так, будто его вытащили из пасти собаки. Хотя она так и не взяла их, эта мысль всё равно жгла её: человек ради неё достал букет, а она, словно ошпаренная, швырнула его ему в лицо, лишь бы он исчез из ее жизни навсегда. Потому что до ужаса, до дрожи в крови боялась гнева своего мужа. Ахмед был явно не из тех, кто прощает. Если бы он узнал об Исламе, он мог бы избить его до потери пульса.
Она лежала долго, смотрела в потолок, пережевывая одни и те же мысли... и тут же провалилась в сон. Рыдая и кусая одеяло, она наконец забылась тяжёлой, беспокойной дремотой.