31 глава
Прошёл ровно месяц с того дня, как Магомед и Ислам обосновались в этой съёмной квартире. Едва переступив порог, они скинули сумки, и пока Магомед моментально провалился в глубокий сон, утомлённый дорогой и новыми впечатлениями, Ислам не мог найти покоя. Молодой человек, с глазами, полными тревоги и надежды, тут же уселся за компьютер. Его пальцы нервно скользили по клавиатуре, а взгляд был прикован к экрану: он искал её. Ту самую девушку, Джамилю, которую любил до потери пульса, чьё исчезновение терзало его последние месяцы. Он прочёсывал все доступные платформы: старые аккаунты в социальных сетях, забытые форумы, списки общих знакомых, даже малоизвестные региональные сайты, в надежде найти хоть какую-то зацепку. Днём он покорно выходил с Магомедом на прогулки — в парки, по магазинам — неизменно повторяя другу, что ему просто нужен спокойный отдых на природе, чтобы развеяться. Но его душа не знала покоя. Каждый раз, когда мимо проходила девушка, хоть отдалённо напоминающая Джамилю, сердце Ислама замирало, а взгляд цеплялся за неё до тех пор, пока разочарование вновь не обжигало. Он искал её силуэт в толпе, её смех в уличном шуме, её взгляд в глазах незнакомок.
Тем временем, Джамиля действительно оказалась в плену жестокой реальности, о которой Ислам и помыслить не мог. Месяцы замужества обернулись для неё изо дня в день невыносимой пыткой. Она столкнулась с систематическими издевательствами, с постоянными конфликтами и ссорами с мужем, Ахмедом, которые почти всегда провоцировала свекровь. Старая женщина, казалось, задалась целью превратить жизнь невестки в ад.
Один из самых ярких, навязчивых кошмаров Джамили разворачивался каждый раз, когда она бралась за уборку. Едва девушка заканчивала подметать пол, тщательно собирая каждую пылинку, ее свекровь появлялась из ниоткуда. С ехидной улыбкой она тут же поднимала краешек ковра, проводила пальцем по едва заметному месту и театрально восклицала: — Что это? Тут не чисто! Снова грязь! Почему здесь не подметала, Джамиля?
И так изо дня в день. Джамиля тащилась, как на каторгу, с этой несправедливостью, зная, что она делает всё от неё зависящее, всё идеально чисто. Она вспоминала слова своей бабушки: — У тебя золотые ручки, внученька, – но теперь эти золотые ручки, лишь служили инструментом для людей, которые не заслуживали ни её труда, ни её чистоты.
Её дни были бесконечной чередой изнурительной работы. Утром — кухня: готовка, уборка, мытьё посуды. Затем — бегом в баню, где не было ни современной стиральной машины, ни даже горячей воды. Парадоксально, но автоматическая стиральная машина в доме имелась, но свекровь категорически отказывалась тратить свои деньги, на воду и электричество, необходимые для её использования. Поэтому Джамиле приходилось стирать вручную, в холодной воде, килограммы белья. На стирку уходило гораздо больше времени и сил, чем на готовку. Она с горечью наблюдала, как её нежные девичьи руки, прежде такие ухоженные, становились грубыми, красными, покрытыми трещинами от едкого мыла и ледяной воды. Однажды она осмелилась спросить свекровь, нет ли у них какой-нибудь мази или крема для рук, чтобы хоть немного облегчить боль. Ответ был моментальным и ледяным: — Мы тоже так стирали, руками, в наше время! И ничего страшного, переживёшь!
Свекровь, казалось, видела в Джамиле не молодую, невинную девушку, а какую-то бывалую женщину, успевшую вырастить пятерых детей. В её глазах невестка была лишь рабочей силой, прислугой, но никак не родной душой, не дочерью, которой можно было бы проявить хоть каплю тепла. Каждый вечер, не спрашивая разрешения, свекровь врывалась в комнату Джамили, включала телевизор на полную громкость и погружалась в просмотр старых концертов певцов. Шум музыки и голосов проникал в каждую клеточку тела, не давая Джамиле отдохнуть, лишая её последних минут покоя. Девушке становилось всё хуже, она просыпалась ещё до рассвета, хотя для этого не было никакой необходимости.
Она терпела всё. Терпела ради отца. Его состояние было критическим, он лежал в больнице, проходя через дорогостоящие анализы и ожидая последней, решающей операции. Мать Джамили находилась рядом с ним, деля палату, и дочь отчаянно хотела быть с ними, поддержать их. Но как она могла показаться им на глаза? Её тело было покрыто синяками и следами побоев. Мать не узнала бы свою дочь в таком изувеченном состоянии, и Джамиля не хотела, чтобы она видела, за кого выдала её замуж. Богатые люди жестоки, — шептала она себе сквозь слёзы каждую ночь, — лучше бедность, но со счастьем. Она плакала часами, не справляясь с той нечеловеческой жестокостью, что обрушилась на неё. «Я не выдержу, — думала Джамиля по ночам, когда муж приходил уставший и сразу засыпал, даже не спросив, как у неё дела. — Я не выдержу эту жизнь».
Тем временем, Исламу вдруг пришла в голову мысль, почему он не догадался раньше. Он вспомнил, как однажды уже звонил Линде, жене своего кузена. Тогда она ответила уклончиво, мол: — Всё хорошо, Альхамдулиллах, Джамиля живёт счастливо. Но сейчас, спустя месяцы терзаний, Ислам осознал: Линда же кузина Джамили! Она наверняка знает, где та находится, что с ней происходит, и с кем она живёт. Молодой человек хотел узнать главное: жив ли её отец, как она сама поживает, и, самое главное, ждёт ли она его.
Не медля ни секунды, он схватил телефон и набрал номер Линды. После нескольких длинных гудков, трубку подняла девушка, с незнакомым голосом спросив: — Кто это?! Ислам поспешно объяснил, кто он и кем приходится Джамиле. На том конце провода воцарилось напряжённое молчание. Линда узнала его, но, видимо, колебалась. Однако Ислам был настойчив. Она сдалась, сама признавшись, где теперь живёт её кузина.
Этого было достаточно. Ислам резко сбросил трубку. Адрес! Он получил адрес! Он знал, где она живёт. Словно подхваченный невидимой волной, он подошёл к окну и вгляделся в сумеречную улицу. Значит, она живёт совсем недалеко, – пронеслось в его голове. Он прикинул расстояние: всего пять высотных зданий отделяли его от её нового дома. Быстро записав полученный адрес на клочке бумаги, Ислам, обессиленный таким эмоциональным потрясением, тут же провалился в сон, даже не выключив компьютер, экран которого продолжал светиться в темноте.
Хотя Исламу и довелось провалиться в тяжёлый сон под утро, но Джамиля не спала. Ей было не до сна. Часы показывали час ночи, тонкая стрелка застыла на единице, толстая неумолимо ползла вверх, отсчитывая минуты бесконечной муки. Она сидела на кухне, сгорбившись над столом, и плакала. Слёзы текли неудержимо, падали на столешницу, расползались тёмными пятнами. Перед ней стояла кружка с водой, единственная вещь, которую она могла контролировать. Она окунала пальцы в холодную воду, потом проводила мокрыми ладонями по лицу, пытаясь унять жжение в глазах и успокоить нервную дрожь. Вода стекала по щекам, смешиваясь со слезами.
Несколько раз она решала, что успокоилась. Она выпрямляла спину, вытирала лицо рукавом халата, делала глубокий вдох, и вставала, чтобы пойти в спальню и лечь, хотя бы притвориться спящей. Но стоило ей подняться, как ноги подкашивались, горло сжимал спазм, и она снова падала на табурет, обессиленная, разбитая, не способная сделать ни шагу. Она садилась за стол снова, словно нарочно продлевая свои мучения, чтобы настрадаться вдоволь, выплакать всё до дна, чтобы завтра было уже нечем плакать. Но слёзы не кончались, они были бесконечными.
Вчера они с Ахмедом вернулись в их квартиpy. Она надеялась, что перемена места хоть немного ослабит хватку свекрови, но всё стало только хуже. Здесь, в городе, муж работал, но его возвращения домой превратились в настоящий кошмар. Ахмед приходил поздно, около полуночи, от него пахло потом, табаком и чем-то кислым, то ли дешёвым алкоголем, то ли злобой, которая въелась в поры его кожи. Он врывался в прихожую, швырял ключи на тумбу, даже не взглянув на неё, и сразу требовал ужин. Джамиля подавала, молча, опустив глаза. Но он всё равно находил повод.
— Ты почему не смотришь на меня? — гремел его голос. — Ты что, брезгуешь? Ты забыла, кто я для тебя? Я твой муж!
Он бил её кулаками. Сильнее, чем когда-либо прежде. Потому что она не давала ему к себе прикоснуться. Каждый раз, когда его пальцы тянулись к её плечу, когда он пытался притянуть её к себе, она сжималась, отшатывалась, и в её глазах вспыхивал такой животный ужас, что даже он, казалось, замечал это. Но вместо того, чтобы остановиться, он зверел ещё больше. Он не мог вынести, что она считает его омерзительным. А она считала. Он был для неё не мужчиной, а чудовищем в человеческом обличье, тем, кто приходит домой ночью, бьёт её, затем хватает за волосы и тащит в спальню, а когда она сопротивляется, выбрасывает её обратно в коридор, ударив ещё сильнее.
Джамиля стала другой. За эти месяцы из неё вытравили всё живое. Она сделалась холодной, отстранённой, эгоистичной, но это была не настоящая она, а лишь броня, которую она нарастила, чтобы выжить. Она ничего не чувствовала, когда он её бил, только глухую боль где-то внутри, не физическую, а душевную. Плакала она теперь только по ночам, когда он засыпал, утомлённый своей жестокостью. Плакала всеми ночами напролёт, уткнувшись лицом в подушку, чтобы никто не услышал. И просто не могла нормально надышаться, грудь сдавливало, воздух застревал в горле, и ей казалось, что она задыхается, тонет в собственном горе.
Он даже запрещал ей выходить из квартиры. Даже на балкон, нельзя. Даже мусор вынести, она должна ждать, пока он сам соберётся. Он говорил, что она привлекает к себе внимание, что её лицо слишком красивое, а фигура слишком заметная. Но на самом деле он боялся. Боялся, что она выбежит на улицу, кинется к какому-нибудь прохожему и закричит: «Меня муж бьёт! Помогите!» Но Джамиля никогда бы так не сделала. Никогда. Потому что знала: если она опозорит его перед людьми, он убьёт её. А ещё — отец. Ради отца она терпела. Ради его лечения, ради того, чтобы мать не осталась одна. Она продала свою свободу за несколько месяцев чужой жизни, и теперь расплачивалась сполна.
Она сидела на кухне, глядя в одну точку, и думала: «Где же ты, моя прежняя жизнь? Где ты, смех подруг, запах бабушкиных пирогов, вечерние прогулки, когда ветер играл с кончиками платка?» Но ответа не было. Была только тишина, нарушаемая тиканьем часов, и собственное прерывистое дыхание.
А в нескольких кварталах от неё, в старой съёмной квартире, Ислам метался во сне. Ему снилась Джамиля, она стояла в белом платье, но платье было всё в крови, а она тянула к нему руки, и губы её шептали: «Помоги...» Он проснулся в холодном поту, когда за окном уже серел рассвет. Сердце колотилось где-то в горле. Он сел на кровати, провёл ладонью по лицу, и взгляд его упал на сложенный листок на тумбочке. Адрес.
— Сегодня, — прошептал он. — Сегодня я должен увидеть её.
Он встал, оделся, налил себе воды. Магомед ещё спал, раскинувшись на диване. Ислам не стал его будить. Он вышел из квартиры, спустился по лестнице, и холодный утренний воздух ударил в лицо, отрезвляя. Но он не мог больше ждать. Он должен хотя бы взглянуть на неё, увидеть собственными глазами, жива ли она, дышит ли.
Он пошёл по указанному адресу. Шаг за шагом, считая кварталы. И чем ближе он подходил, тем сильнее сжималось его сердце, в предчувствии боли, встречи и горькой правды, которую он боялся узнать.