30 глава
Ислам
Завтра ночью, рейс в Москву. Магомед, друг моего детства, нашёл там работу случайно, как будто сама судьба подтолкнула его к этому решению. И теперь у меня в голове бьётся одна мысль: разыскать её — ту самую, с синими глазами, — и жениться. Здесь или там, мне всё равно. Но я понятия не имею, где они остановились. Ни адреса, ни зацепки. Когда до меня дошло, что они переехали и просто исчезли, я сразу рванул искать — звонил, писал, обзванивал знакомых. Пусто.
И тут Магомед, словно почувствовав, протянул руку: «Слушай, у меня в Москве своя квартира. Поехали со мной?» Я согласился, не раздумывая. Но мама... Мама знает правду. Она всегда знает, даже то, что я прячу на самом дне. Её не обмануть ни улыбкой, ни молчанием. И меня удивило, как быстро она сказала: «Поезжай». Слишком быстро. Словно ждала этого момента.
***
Всё случилось вечером. Я вернулся из спортзала, тяжёлая тренировка оставила в мышцах гулкую боль. Сел на кровать, открыл окно. За ним шумел дождь — настоящий, густой, пахнущий землёй и мокрой листвой. Я просто уставился на одно дерево во дворе и дышал. Капли стекали по подоконнику, ветер холодил разгорячённое лицо. Тело ныло, но я отдался мыслям.
Когда начинается дождь, я всегда вспоминаю её. Ту самую девушку с синими глазами. Я до жути хочу её увидеть, но не знаю, где она, что делает, как изменилась. Обрадуется ли, увидев меня? Или скажет: «Ты кто? Я тебя не помню, дядя» — и я упаду в обморок прямо в аэропорту.
Я звонил ей, много раз. Трубку взял какой-то мужик и буркнул: — Слышь, этот номер я купил. Не звони сюда, а то номер сменю и тебе штраф выставлю.
Я офигел. Она отдала свой номер чужому человеку? Может, продала? Или просто выбросила симку в окно вместе с памятью обо мне? Нет больше никаких связей. Ни соцсетей, ни контактов.
Но есть одно решение. Я принял его. Если бы не война, я бы давно был там — жил бы в соседнем доме, каждый день ходил мимо её подъезда с букетом и надеждой. Теперь придётся разгадывать всё самому.
Пока я сидел и наслаждался дождём, сзади кто-то припёрся. Я даже вздрогнул. Мама. Она встала передо мной, закрывая свет и вид на дождь.
— Сынок! — она плюхнулась на кровать, я машинально отодвинулся, чтобы не задевать локтем. — Я хочу поговорить с тобой.
— О чём? — выдавил я с силой.
— Я знаю, что я надоедаю этой темой...
Я тут же понял. Сейчас начнётся про женитьбу. Я как будто услышал её мысли: «Когда ты уже женишься? У всех соседей внуки, а у меня сын с гантелями».
— Я хочу, чтобы ты женился, — произнесла она, и ее взгляд, уперся прямо в меня.
Я не двинулся с места, не ответил ни словом. Все мое внимание приковал дождь, настойчиво барабанящий в окно, стекающий по стеклу тысячами тонких нитей и срывающийся вниз, в серую пелену улицы. И этот неповторимый запах мокрого асфальта и свежести, который в такую погоду всегда будит во мне одно и то же жгучее желание: запереться в своей комнате, укрыться от мира, взять в руки любимую классическую книгу, надеть наушники и с головой погрузиться в ее страницы. Позволить словам унести меня далеко от реальности, от невысказанных ожиданий и нарастающего напряжения. Но последние месяцы эта маленькая роскошь стала недоступной. Нет времени на чтение. Нет времени ни на что, кроме суеты, которая, словно прилипчивая паутина, опутывает каждый день.
Рядом со мной мама продолжала что-то говорить, но ее слова доносились до меня словно сквозь толщу воды. Я не улавливал их смысл, потому что весь мой внутренний мир сжался от страха: я знал, куда ведет этот разговор. Она непременно попытается выкрутить мне голову, вынудить рассказать о своих чувствах, выведать, кого я люблю, где и как мы встретились. И я сидел, неподвижный, словно статуя, надеясь, что мой молчаливый отпор заставит ее отступить.
— Ты меня слушаешь, сынок? — она искала мой взгляд, но я жутко прикован к окну. Я понимаю: она моя мать, она имеет право знать, кого я люблю, что я чувствую и что скрываю. Но я не привык делиться этим. Мои чувства — это склад с секретными документами, а ключ только у меня.
— Слушаю, — выпалил я быстро и наконец посмотрел ей в глаза.
— Ислам, я говорю тебе совершенно серьезно! Этот твой спорт, он не будет вечно твоим спутником, пойми. Ты уже взрослый мужчина, хватит пропадать в этом спортзале! Зачем тебе эти бесконечные тренировки? — она говорила без умолку, а я лишь молча слушал, зная, что любые мои попытки перебить ее будут бесполезны. — Время летит, сынок, ты же такой видный парень! Пора уже жениться! Тебе нужна хорошая жена, которая станет твоей опорой, поддержкой в жизни. А что, если меня завтра не станет? Я так мечтаю успеть увидеть твою свадьбу! Увидеть твое счастье своими глазами, пока есть еще время...
Я обычно легко говорю правду с глазу на глаз. Но тут... Когда я встретил её взгляд, я тут же сдался. Внутри что-то щёлкнуло. Я решил: скажу как есть. Мало ли что она подумает. Но я мужчина. Девушка уехала — надо ехать за ней. Это нормально. Это по-человечески.
— Мама, — сказал я наконец, нарушив затянувшееся молчание. — Я улетаю в Москву. Мой рейс завтра ночью. Я уже договорился с другом, билеты куплены.
Тишина...
Мама лишь загадочно улыбнулась и задала один-единственный вопрос: — С каким другом?
— С Магомедом.
— Тогда уезжай, — ответила она. Её губы сжались в тонкую линию, но затем уголок рта дрогнул в едва заметной, какой-то знающей улыбке.
Я опешил. Впервые она соглашается с моим мнением так легко. Раньше она спрашивала: «Куда? Зачем? А борщ? А котлеты?». А тут — просто благословение.
— Мама, я улетаю в Москву, если что, — повторил я, желая убедиться, что она не шутит. Раньше она часто так поступала. Я до сих пор помню, как она в последний момент остановила меня, когда я собирался полететь с другом в другой город, а потом, когда я уже отчаялся, смеясь, говорила: «Я же шутила! Неужели и пошутить нельзя?!». Теперь же она настойчиво повторяла одно и то же.
— Так улетай! — произнесла она снова, и я всё ещё не мог поверить своим ушам.
— На всякий случай, это Москва! — твёрдо сказал я, пытаясь окончательно понять, не подвох ли это.
— Улетай! Я всё знаю! Тебе не удастся ничего от меня скрыть, у тебя это просто не получится!
— Что ты знаешь? — я почесал затылок, чувствуя, как щёки горят.
— Ты уезжаешь, чтобы встретиться с ней.
Я замолчал. Чистая правда. И как она догадалась?
— Ислам... если ты любишь эту девушку, приведи её сюда, в наш дом, — она взяла меня за руку и села ещё ближе. — Я хочу, чтобы она сидела вот тут, за столом, и ела мой плов.
— Не знаю, почему они уехали, но я хочу так, как ты сказала, — ответил я гордо.
— Пожалуйста, не дави на эту девушку! — мама уткнулась мне в плечо, словно в подушку, и вздохнула. — Я слышала, её отцу нужна была срочная операция в Москве. Это ведь так?
Я коротко кивнул.
— Вот видишь! Значит, ей сейчас не до романтики, а до грусти! Тебе нужно её поддержать, сынок. В такие моменты девушки бывают раздавлены. Особенно когда речь идёт об отце, — нравоучительно произнесла мама, качая головой.
Я снова кивнул. Слова, кажется, застряли где-то между горлом и языком.
— Она уехала не от тебя, а от беды. Когда ты её увидишь, улыбнись ей. — Мама подняла палец вверх, как будто собиралась читать лекцию. — И непременно возьми... ну, какие-нибудь цветы. Не обязательно сто роз, но что-то такое, что пахнет нежностью.
— Хорошо, — промычал я, пытаясь размять затекшую шею. Тренировки в последнее время давали о себе знать так, будто я не штангу поднимал, а Эверест без страховки покорял.
— И ещё, — добавила она, вдруг понизив голос до заговорщического шёпота и снова подняв указательный палец, продолжила: — Если она спросит, сколько тебе лет, скажи... восемнадцать.
— Мама! — вырвалось у меня в негодовании. Кажется, именно в этот момент я почувствовал себя не восемнадцатилетним, а глубоким стариком, которого пытаются выдать за юнца.
Она лишь усмехнулась, поправляя свой платок. — Что мама? Ты же стареешь уже, поэтому я так и говорю!
— Да не старею я! Я такой же, как тогда!
— Не думаю. Ты уже начинаешь походить на дядю, который выходит из отпуска. Внуков я что, дождусь лет через десять, когда у меня последние зубы выпадут и я их только на ощупь узнавать смогу? — Мама закатила глаза, предрекая мне участь бездетного одиночки, а себе, безрадостное старение без колыбельных.
— Мам, не начинай! — взмолился я.
— Не «мамкай» мне тут! — резко переключилась она на серьёзный тон. — Ты мне лучше скажи: ты её любишь?
Я опешил от такой прямолинейности. Снова захотелось отвернуться к окну, раствориться в шуме дождя и притвориться, что меня здесь нет. Но её взгляд, пронзительный и требовательный, не давал шансов на отступление. Что ей сказать? С одной стороны, я мужчина, должен признаться в своих чувствах. С другой, я прекрасно знал, чем это чревато: через час вся родня будет в курсе, а мама уже запросит её фотографию, чтобы показать тёте, а я ревную её даже к пылинкам, не говоря уж о целой армии родственников. Но, собравшись с духом, я всё-таки признался, не видя в этом ничего постыдного.
— Люблю, — сказал я тихо, но на удивление твёрдо.
Мама на секунду замерла. Между нами повисла тишина. Я молчал, она молчала. Затем она медленно кивнула. Но вместо того, чтобы обнять меня, расцеловать и воскликнуть "Молодец, сынок!", она вдруг скрестила руки на груди и прищурилась, глядя на меня так, будто я только что признался не в любви. — Любишь, говоришь? А чего тогда сидишь тут, как сыч? Она уехала! — Ладно, шутки в сторону, — сказала она уже серьёзно. — Я тебе говорю как мать, сынок: не обижай мою невестку. У тебя дома сестра растёт. Представь: если кто-то скажет ей грубое слово, тебе самому будет больно. Так и с чужой девушкой. Как ты с ней поступишь — так и с твоей сестрой поступят.
Я замолчал. Она была права, как всегда. Сколько себя помню, мама никогда не давала пустых советов. Её слова всегда били точно в цель, даже когда я не хотел их слышать. В детстве я обижался, думал: «Ну что она всё учит?» А сейчас понимал — это и есть любовь.
— Не разбивай ей сердце, — продолжила она, и глаза её потемнели от волнения. — Ты знаешь, что такое разбитая ваза? Её не склеить. Останутся трещины, осколки, которые вечно будут напоминать о том, что было целым. Так и с девушкой. Одно неосторожное слово, и душа её рассыплется. Поэтому, сынок... пожалуйста, приведи её в наш дом. Это единственное, о чём я тебя прошу сейчас.
Она посмотрела на меня умоляющими глазами. Этот взгляд я не мог выдержать — в нём было столько надежды и страха одновременно, что я невольно кивнул, не в силах произнести ни слова. Мама выдохнула, будто боялась, что я откажусь.
— И ещё, — она уже стояла в дверях, и вдруг улыбнулась. — Ты у меня уже не маменькин сынок. Ты мужчина. Поэтому жить будете отдельно. Я уже присматриваю вам дом. Не думай, что я собралась вас под своим крылом держать до старости.
***
Ночь. После 'иша-намаза. Время, когда верующие читают витр и готовятся ко сну, а я стою в прихожей с чемоданом, набитым так, будто собираюсь в хадж. Мать смотрит на меня с той особой тревогой, которая бывает только у матерей-мусульманок, и шепчет:
— Сынок, не забывай Аллаха. Читай утренние и вечерние азкары. Пожалуйста, береги себя ради Всевышнего.
Я киваю, хотя уже кивал раз двадцать. В её глазах я всё ещё тот пацан, который в пять лет засунул вилку в розетку и чудом остался жив. А мне уже двадцать пять, я бреюсь и даже умею варить пельмени, но для неё я — вечный ребёнок.
И вот главный страх: я знаю, что если она сейчас передумает — всё. Она способна встать в дверях, раскинуть руки крестом и сказать: «Ты никуда не полетишь. Идём домой. Я пирожки разогрела». И я пойду. Поэтому я спешу с прощанием. Я целую её в лоб, как учил Пророк (мир ему), быстро хватаю чемодан и выхожу, пока она не передумала. На улице ждёт Магомед, брат по вере, с которым мы вместе ходим на пятничную молитву.
— Ты чего такой дерганый? — спрашивает он.
— Боюсь, что мама выбежит за нами в тапках и начнёт кидать вслед носки со словами «Куда ты без шерстяных, идиот?!»
— Нормальная у тебя мать, — вздыхает Магомед. — Моя бы ещё и чемодан к ноге привязала.
Мы берём такси. Читаем дуа для путешествия. Ночь. В аэропорту суета: кто-то плачет, кто-то смеётся, кто-то судорожно ищет квиблу, чтобы совершить намаз перед вылетом. А мы с Магомедом идём спокойно, с упованием на Аллаха. Ведь сказано: «Кто выходит из дома, читая «Бисмиллях, таваккальту 'аляллах», тому ангелы говорят: «Ты защищён, и ты обеспечен, и шайтан от тебя удалён»».
Мы проходим регистрацию, садимся в зоне ожидания. Я достаю Коран, читаю суру «Аль-Мульк» — как завещал Посланник (мир ему), чтобы обрести защиту в пути. Магомед рядом совершает зикр, перебирая чётки.
Подходит девушка-волонтёр с подносом — предлагает воду и финики.
— Берите, садака от одной сестры, — говорит она мягко.
Магомед берёт, благодарит. Я тоже. Пьём воду, вспоминая Замзам. Потом я откидываюсь на кресло, закрываю глаза и мысленно читаю суру «Аль-Фатиха» — для матери, для себя, для той цели, ради которой я отправляюсь в этот путь. Ведь каждый шаг верующего — ради Аллаха.