29 глава
— Джамиля, не надо в суп столько соли! — голос свекрови прозвучал как треск сухой ветки. Её лицо вмиг изменилось: брови взлетели, губы сжались в тонкую нитку. Я посмотрела на свои руки, ладони всё ещё сжимали солонку, будто я совершила преступление.
— Мама, у меня не получается... — ответила я тихо, почти шёпотом. В горле запершило, словно я сама проглотила эту соль.
— Всё-таки ты так моего сына кормишь? Не надо. — Она отодвинула тарелку, и та жалобно звякнула о стол.
— Извини, — пробормотала я и потянулась к чайнику, чтобы сменить тему. — Может, кипятка налить, мама?
— Не надо мне эту кашу, — отрезала она, отодвигая тарелку ещё дальше, на край стола. Я просто чай попью.
Я постаралась улыбнуться, натянув подобие улыбки на непослушные губы, в отчаянной попытке хоть как-то растопить лед в ее взгляде. «Мама, пожалуйста, — мягко начала я, — если вы подскажете, это станет для меня бесценным опытом. Я хочу научиться, только не ругайте...» Я глотала обиду, вновь и вновь напоминая себе, что она старше, что я обязана проявлять к ней уважение, чего бы это ни стоило. Но свекровь, пропустив мои слова мимо ушей, лишь молча взяла телефон и врубила его на полную громкость, заглушая любую возможность для разговора. Мелодии старого концерта хлынули в маленькую кухню, словно бурный поток, не оставляя места ни для чего, кроме ее прихоти.
Я отстранилась, тихо бросив, что пойду совершить омовение. Укрылась в гостиной, единственном месте, где можно было спрятаться от ее давящего присутствия. Просто рухнула на диван, чтобы хоть немного перевести дух, пока не наступит время намаза. И пока свекровь будет трапезничать, я позволила себе включить телевизор, лишь бы заполнить оглушающую пустоту и отвлечься от гнетущих мыслей.
В доме царила безупречная чистота, вымученная моим ранним подъемом. Я встала сегодня в шесть утра, чтобы успеть всё, лишь бы к полудню получить хоть минуту покоя, вытянуть гудящие от усталости ноги. И тут же, как всегда, накатили мысли. Нет ни дня, чтобы эти незваные гости не терзали мой разум, истощая меня и морально, и физически. Прошло уже несколько месяцев. А мы с Ахмедом так и не помирились. Оказывается, до меня у него была девушка, но его женили на мне. Вы бы видели моё лицо, когда я узнала, что он мне изменяет! Я плакала, прыгала от счастья и кричала про себя: «Он мне изменяет! Нако-онец-то! Я от него избавлюсь! Наконец-то!» Он вообще меня не тронул. Сказал, что я ему мерзка. Мы спим отдельно. И это, лучшая новость за последние годы.
Но со свекровью отношения я так и не наладила. Я живу здесь, в этом доме, потому что она сама привела меня сюда. «Ты невеста! — сказала она. — Ты должна нести свою работу здесь, а не в квартире мужа». И я ношу. Таскаю эту ношу каждый день.
Что бы я ни делала — уборку, готовку, — она тайно наблюдает за мной. «Это не чисто. То не чисто». Каждый день в этом доме — ссоры. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Чтобы сохранить этот брак, я потеряла себя. Чтобы угодить этим людям, чтобы держать уважение, не нарушить их покой. Хотя давно бы подала на развод. Но мама внушает: «О тебе пойдут слухи, тебя никто не возьмёт замуж». А я чиста. Чиста! И это главное.
— Что ты тут делаешь? — в дверном проёме появился он. Ахмед. — Быстро вставай!
Я вскочила, будто меня ударило током, и вытянулась по струнке.
— Тебе не стыдно? — начал он. — А тебе не стыдно?!
— Ч-что случилось? — Я правда не понимала. Сердце билось где-то в висках.
— Ты сейчас меня за дурака держишь? Лежишь тут как свинья! Почему не моешь посуду?
— Так я же помыла её, — пролепетала я. — Что такое?
— Моет её моя мама! Не ври мне! Сейчас же иди на кухню! — Он ткнул пальцем в сторону коридора, и я, не смея возразить, направилась туда.
На кухне у плиты стояла свекровь. Она что-то готовила и заодно мыла за собой посуду. И что с того? — подумала я. Если готовишь еду, можно и убирать за собой. Но муж не дал мне договорить: он подскочил к матери, взял её за руку.
— Мама, оставь, она всё сделает.
— Нет, сынок, мне не трудно, — пропела она, не оборачиваясь.
— Мама! — Он снова отдёрнул её руку. Я глянула в раковину и замерла. Там высилась гора грязной посуды. Но откуда? Я же только что вымыла всё до блеска! В каждой тарелке, липкие разводы варенья. Это что, пранк? Глаза мои расширились.
— Мама, оставь всё, — повторил он.
— Мама, я помою, иди отдохни, — подхватила я, пытаясь перехватить инициативу. Но свекровь лишь отрицательно качала головой и тянулась к раковине.
— Мама, идём! — рявкнул он от гнева. — Выходи ты уже с кухни! Ты уже не невеста в этом доме, ты свекровь!
— Сынок, я сказала, что сама помою посуду и приготовлю ужин!
— Я против, чтобы ты готовила! А она тут для чего?! Почему она не помогает?! — Он кричал, тыча в меня пальцем. — Почему ты занимаешься её делами? Она как свинья за телевизором задремала, как старушка!
— Сынок, хватит. Это женские дела, мне не трудно. Здоровье пока позволяет, — сказала она, и на её губах застыла та самая улыбка, от которой у меня внутри всё переворачивается. Сладкая, как приторный чай, и такая же обжигающая.
А я... я смотрела на этот спектакль и чувствовала, как внутри закипает ледяная ярость. Она сейчас вытворяет такое! Она делает меня посмешищем. Она создала конфликт из-за посуды. Да она сама испачкала горы тарелок, которые я мыла! Как в раковину попали эти блюдца с вареньем? Она намазала их специально, пока я сидела в гостиной. Я делаю вид, будто я дура, хотя понимаю всё от «А» до «Я».
— Возьми тряпку из маминых рук и займись делами! — приказал муж.
Я шагнула к ней, протянула руку. Но она оттолкнула меня: «Я сама, я сама! Иди отдыхай!»
И её ладонь, мокрая, с запахом моющего средства, ударила меня по пальцам. Я отдёрнула руку. А муж закричал снова, что я всегда отдыхаю, а его мать пашет как лошадь.
Я замерла. Руки висят беспомощно, как плети. Что делать? Силой вырвать тряпку? Она упадёт, закричит, и тогда я снова буду виновата. Уйти? Тогда он обвинит меня в чёрствости. Я — кукла между двумя испорченными механизмами: один давит, другой отталкивает.
Глаза защипало. Слёзы подкатили мгновенно, горячие и злые. Я снова стала той девочкой, которая пряталась в шкафу, когда отец кричал на мать. Той, что зажимала уши и считала до ста, лишь бы не слышать грохота. Я не переношу криков. С детства не переношу. И вот я снова здесь — в этом аду, только теперь вместо отца муж, похожий на него как две капли воды.
Я стояла и дрожала. Коленки подкашивались.
Я решительно шагнула вперед и почти вырвала из рук свекрови эту злосчастную тряпку. Мои нервы были натянуты, как струна: я знала, что этот спектакль, лишь тонкая нить манипуляции, сплетенная ею, чтобы Ахмед видел «угнетённую мать» и «ленивую невестку». Она стояла, демонстративно отмывая уже чистую посуду, пока я пыталась доказать свою полезность, протирая стол.
— Иди отдохни, — процедила она, одарив меня такой приторной, фальшивой улыбкой, что у меня внутри всё сжалось от отвращения. — Ты ведь и так весь день только и делаешь, что отдыхаешь.
Ахмед, до этого молча наблюдавший за нами, вдруг взорвался: — Зачем ты стоишь тут, как истукан?! Тебе доставляет удовольствие смотреть, как женщина, годящаяся тебе в матери, гнёт спину вместо тебя?
— Но Ахмед... — начала я, пытаясь донести хоть каплю здравого смысла.
Он не дал мне договорить. Его кулак с глухим, пугающим грохотом опустился на столешницу. Свекровь вздрогнула от неожиданности, и тряпка, которую она держала, безвольно выпала из рук. Она прижала ладони ко рту, мастерски изображая испуг: — Сынок... что ты... что ты делаешь?!
— Я сказал тебе: вон отсюда! — рявкнул он теперь уже на собственную мать, которая тут же покорно отступила, словно она была здесь ни при чем. А затем он переключил свой гнев на меня: — А ты! Клянусь Аллахом, ты забудешь, что такое отдых!
Я пыталась достучаться до него, хотела объяснить всю нелепость ситуации, но он превратился в зверя. Он смотрел на меня с нескрываемой ненавистью, рыча в лицо:
— Не хочу я слушать твои дурацкие, детские оправдания! Твоё враньё! Тебя так дома учили? Врать и притворяться?
Я замолчала. Внутри всё горело от боли, но я знала одно: если я отвечу, если позволю себе перечить, он не остановится. Я видела в его глазах эту угрозу, он был способен на насилие. — Твой отец так тебя учил? — процедил он, переходя черту.
— Не смей говорить о моем отце! — взорвалась я. Это было святое, то, что он не имел права осквернять.
— Захочу — буду! Захочу — буду! — он выплюнул эти слова дважды, как плевки.
— О моем отце ты не скажешь ни слова, пока я дышу! — я уже не сдерживала слез, они жгли лицо.
Он усмехнулся, той самой страшной, горделивой усмешкой, от которой хотелось схватить вазу и разбить её о его голову:
— Твой отец в наших руках. Захотим — дадим деньги на операцию. Не захотим — он сдохнет!
— Замолчи... умоляю, молчи... — я захлебывалась слезами. Его низость не знала границ.
— Вы просто жалкие, слабые бедняки! — прорычал он.
Свекровь стояла в дверях, наблюдая за этим хаосом. Она то притворно причитала «не ссорьтесь», то шипела мне: «Джамиля, молчи, когда муж говорит!». Меня тошнило от них обоих. Я я... я просто не знаю, как я терплю этих уродов, которые не ведают, что такое честь. Они даже намаз не делают — захотят, встанут, не захотят — бросят. Весь день в квартире гремит музыка, грех, скверна, которой они наполняют каждый угол. Я попробовала однажды выключить музыку, на меня заорали: «Не ты её слушаешь, иди к себе и закрой дверь!» А когда я сказала свекрови, что слушать музыку весь день — это грех, она посмотрела на меня с презрением и ответила: «Не ты ляжешь в мою могилу, так что не диктуй мне правила».
Я смотрела на неё, на женщину, которая сама создала этот ад, сама раздула пламя скандала и теперь с холодным любопытством наблюдала за тем, как её сын топчет меня в грязь. Если бы в доме был мужчина, настоящий мужчина, с твёрдым словом и справедливым сердцем, — этой ссоры бы не случилось. Но нет таких. Нет вообще.
И вдруг в этот самый момент, когда воздух на кухне стал казаться осязаемым от ненависти, свекровь схватилась за сердце. Она качнулась, и, словно в замедленной съемке, тяжело рухнула на пол, с грохотом опрокинув табуретку.
— Хватит... ссоры... таблетки... таблетки... — прошептала она, закрывая глаза, и в тишине, наступившей после её падения, стало слышно лишь моё прерывистое дыхание.
Ахмед вылетел из комнаты пулей. А перед тем как исчезнуть, повернулся ко мне и с такой ненавистью, будто я убила его мать собственными руками, процедил сквозь зубы: — Будь ты проклята! Будь проклята! Будь ты проклята! Будь ты проклята! Просто проклята!
Плевок попал мне в щёку — липкий, горячий, унизительный. Я не вытерла. Я просто опустилась на колени, прямо на холодный линолеум, и уставилась на лежащую свекровь. Она дышала часто, мелко, но я знала: она придёт в себя через минуту, как только услышит шаги с таблетками. И вдруг время сделало кульбит. Я перестала видеть свекровь на полу. Вместо неё я увидела отца. Тот самый вечер. Он рухнул точно так же. Маме вызвали скорую. Она лежала в постели, и каждый вздох давался ей с трудом. Я смотрела на это тогда, и смотрю сейчас. Ничего не изменилось.
В эту же ночь Ахмед повёл меня в спальню. Я шла, как баран на заклание, зная, что будет. И оно пришло. Пощёчина, такая сильная, что голова мотнулась в сторону, а в глазах вспыхнули искры. Я заплакала не от боли, а от несправедливости. Я не чувствовала кожи на щеке, она горела, будто к ней приложили утюг. Потом были удары. Куда придётся. По рукам, по плечам, по спине. Я сжалась в комок и молчала, потому что кричать бесполезно.