28 глава
Ислам
Я проснулся от шума. Голоса, смех, звон посуды, дом гудел. Гости, кажется, и не ложились: кто-то уже накрывал на стол, кто-то переговаривался в прихожей, дети бегали по коридору. Я не выношу этот гам.
Я сел на кровати, провёл ладонью по лицу. Тело ломило, нога пульсировала глухой болью, но я заставил себя встать. Быстро провёл рукой по волосам, они спутались, торчали в разные стороны. Я взглянул на себя в мутное зеркало старого шкафа: осунувшееся лицо, тёмные круги под глазами, колючая щетина. Пора было приводить себя в порядок.
Я вышел в коридор, стараясь не хромать, прошмыгнул в ванную, закрылся на щеколду. Сделал омовение. Потом встал на молитвенный коврик, повернулся лицом к Кибле и начал читать намаз. После каждого земного поклона нога простреливала болью, но я не останавливался. Так надо. Так я начинаю каждый день, с разговора с Всевышним. Без этого я потеряю себя.
Закончив, я вернулся в свою комнату, плотно прикрыл дверь и повернул ключ в замке. Я присел на край кровати, задрал штанину. Повязка, которую я менял ночью, снова пропиталась кровью и сукровицей — тёмные, липкие пятна расползлись по марле. Я стиснул зубы. Аккуратно размотал бинт, сжал окровавленную марлю в кулак. Куда её деть? Если мать увидит, упадёт в обморок, начнёт причитать, плакать. Я оглянулся, распахнул дверцу шкафа и засунул окровавленный комок между свёрнутых рубашек. Потом вытащил чистый бинт, мазь, и начал перевязку. Руки дрожали, каждое прикосновение отдавалось жжением. Я сжал челюсть так, что скулы свело. Потом повернув ключ, распахнул дверь. Вышел в коридор, стараясь держать спину прямой, лицо, спокойным. Идти было больно, нога будто налилась свинцом, но я шёл ровно, не хромая, чтобы никто ничего не заметил.
В гостиной уже собрались почти все: дяди, соседи, какие-то женщины, которых я даже не знал. Они сидели за длинным столом, пили чай, громко переговаривались. Когда я вошёл, все обернулись. Я коротко поздоровался, кивнул: — Ассаламу алейкум.
— Ва алейкум ассалам! — грянуло в ответ. Кто-то хлопнул меня по плечу, кто-то потянул за руку, усаживая за стол. Я вежливо отказался.
И быстро вышел, чувствуя спиной взгляды. На кухне было тише, только мать гремела кастрюлями, да на плите закипал чайник. Я налил себе чашку, сел у окна. Женщины, проходя мимо кухни, заглядывали и тут же принимались шутить:
— Ой, наш герой прячется! Что, стесняется? Или невест высматривает в окно? — тётя Зулай, та самая, что вчера подкалывала меня, стояла в дверях, уперев руки в бока. — Сынок, ты когда уже жениться будешь? Мы ведь заждались! Собери нас на свадьбу, пока мы ноги не стёрли, танцуя у твоего порога!
Другие женщины подхватили её слова, засмеялись. Я улыбнулся, и отвёл взгляд. Они не знают, что я думаю о ней — о Джамиле. Ещё не знают. И я не готов говорить.
Я допил чай, поставил кружку и, пока мать отвлеклась, вышел в прихожую. Схватил ключи от машины, висевшие на гвоздике, и направился к двери.
— Сынок! Ты куда? — мать выскочила из кухни, вытирая руки о передник. Она стояла на пороге, взволнованная. — Отдохни дома!
— Мам, я к другу, — соврал я спокойно. — На час, не больше.
Она хотела ещё что-то сказать, но я уже вышел, захлопнув за собой дверь. Машина стояла во дворе. Я сел за руль, завёл двигатель. Дорога до её улицы заняла не больше пяти минут, хотя в памяти она казалась бесконечной. Сердце колотилось где-то в горле.
Я подъехал к её дому и остановился. И замер.
Дом выглядел мёртвым. Ворота — в пыли, словно их не открывали годами. Ржавая щеколда держалась на честном слове. Двор зарос бурьяном — трава поднялась выше колена, кое-где пробилась сквозь трещины в асфальте, высокая, сухая, жёлтая. Окна тёмные, без занавесок, будто пустые глазницы. Стекла кое-где треснули, на подоконниках , слой пыли и сухие листья. Тишина. Ни голосов, ни лая собаки, ни звука работающего телевизора. Только ветер шевелит сухие стебли у забора и где-то далеко скрипит калитка.
Я сидел в машине несколько секунд, не в силах пошевелиться. Потом медленно развернул машину, припарковался чуть поодаль, заглушил двигатель. Вышел. Боль в ноге напомнила о себе резким толчком, я стиснул зубы, опёрся на дверцу, переждал. Затем сделал несколько шагов к дому — хромая, уже не скрывая. Остановился у калитки. Сделав несколько шагов к дому, я услышал женский голос: — Мужчина! Вы кого ищете?
Я повернулся. Женщина лет пятидесяти, в цветастом платке, стояла у соседнего дома, опираясь на метлу.
— Даудовы дома? — спросил я ее. — Я... родственник, издалека.
— Уехали они, — женщина махнула рукой в сторону пустого дома. — Два года уже, как уехали. Не живут тут.
Два года. Ровно столько, сколько я был на войне.
— А куда? — спросил я, чувствуя, как пересыхает в горле.
— В Москву! — ответила она громко, будто это было само собой разумеющимся. — Говорят, отцу операция нужна была. Вот и уехали всей семьёй.
— А они... не возвращались? Ни разу?
— Нет, — женщина покачала головой. — Ни слуху ни духу. Дом так и стоит. Видно, не собираются назад.
Я поблагодарил её, кивнул и медленно побрёл к машине. Сел за руль, но не заводил двигатель. Сидел, глядя на пустой дом через лобовое стекло.
Как? Я ушёл на войну добровольно, думая, что защищаю её, её семью. Я выжил, вернулся, а они исчезли. Исчезли в тот же год, как я ушёл.
Вспомнился тот вечер.
***
Мать Джамили позвонила мне, плакала в трубку так, что слова было не разобрать. Она сказала, что её сына забирают на войну, что он не готов, что она не переживёт. И добавила, задыхаясь от слёз: — Если ты пойдёшь вместо него... если вернёшься живым... мы отдадим за тебя Джамилю. Клянусь. Так будет! Пожалуйста, я знаю что ты хороший, понимающий человек!
Я тогда согласился не ради обещания. Я согласился, потому что знал: Джамиля будет плакать, если её брат уйдёт. Она ранимая, она не выдержит. И ещё — я верил, что должен защищать свою страну. Кому, как не мне, идти? Если бы повестка пришла мне самому, я бы не колебался. А тут — я мог избавить её от боли. И я ушёл.
Мать не верила до последнего. Когда я собирал чемодан, она стояла в коридоре и повторяла: «Да не уйдёт он никуда, это шутка». Она не успела меня даже обнять — я просто взял сумку и шагнул за порог. Она кричала что-то вслед, но я не обернулся.
А теперь я здесь. Живой. А они — в Москве, за тысячи километров. И слово, данное её матерью, повисло в воздухе.
Я тряхнул головой, отгоняя воспоминания, и завёл машину. Пора было возвращаться — время намаза подходило, да и нога разболелась от долгого сидения. Я вырулил на дорогу, стараясь не думать о том, что только что узнал.
Дома мать ждала меня у порога: — Ты уже вернулся? Сынок, идём кушать, я всё на стол накрыла!
— Мам, я только омовение возьму, — ответил я, проходя мимо неё в ванную.
Я закрыл дверь, включил воду, но не спешил. Я смотрел на своё отражение, и впервые за долгое время не узнавал себя.
Но я жив. И, может быть, это главное. А остальное, в руках Всевышнего.