27 глава
Ислам
Сегодня я возвращаюсь домой. С войны.
Да, война закончилась. Два года, которые я провёл там, на передовой, это целая жизнь. Жизнь, где смерть ходит рядом, где каждое утро может стать последним. Но я не жалею. Умереть за свою землю, за свой народ — это честь. Лучше пасть с именем Аллаха на устах, чем струсить и жить потом с позором. Но Всевышний распорядился иначе — я остался жив, и сегодня я еду домой. В руке у меня телефон. Нам вернули их только перед отправкой. На войне свои законы: подъём до рассвета, отбой после заката, никаких гаджетов, никакой связи с внешним миром, кроме редких писем. И еда... Еда была скудной, однообразной, но мы не роптали. Мы знали: то, что даёт нам Аллах, — это благословение. Он кормит нас, Он растит нас, даже в окопах. Альхамдулиллях за всё.
Наш армейский «Урал» — старый, проржавевший, с натянутым брезентом вместо крыши — тронулся с места. Мы сидели в кузове вповалку, плечом к плечу, такие же уставшие, пропахшие порохом и потом, но с одним чувством в груди: мы едем домой. Кто-то дремал, кто-то молча смотрел в небо, а я перебирал в памяти лица. Лицо матери, отца, братьев... и ее...
Мы разговаривали, шутили, вспоминали боевых товарищей, которых уже нет. И время пролетело незаметно. Я даже не заметил, как мы въехали в город.
Грозный.
Родной город. Я высунулся из-под тента и вдохнул полной грудью. Этот запах... Запах асфальта, нагретого солнцем, запах зелени, свежего хлеба из пекарни на углу — я узнал бы его из тысячи. Сердце забилось чаще.
Нас высадили на площади перед Домом печати, там был организован пункт встречи для военнослужащих. Автобусы, военные машины, женщины с цветами, дети, старики. Крики, слёзы, объятия. Я стоял и смотрел на эту картину, и внутри всё переворачивалось. Рядом со мной стоял мой боевой товарищ, с которым мы два года делили один окоп, одну флягу воды, одно одеяло. Я видел, как он подхватил на руки свою маленькую дочку, она подбежала к нему, смеясь, и он прижал её к груди так, будто боялся, что она исчезнет. У меня самого защипало в глазах.
В голове пронеслись воспоминания о ней... О той самой, синеглазой. Целый год я не видел её. Но изменилась ли? Повзрослела? Может, теперь она смотрит на меня иначе? Я обязательно увижу её. Обязательно...
Я повернулся и направился к машине дяди. Он стоял у старой «Волги», опершись на капот, и курил. Увидев меня, он затушил сигарету и широко улыбнулся.
— Ислам! Как ты повзрослел, племянник! — он крепко обнял меня, по-мужски, хлопнув по спине. Я поморщился — спина ещё помнила осколки. Но я стерпел. — Дай-ка я посмотрю на тебя. Настоящий мужчина!
— Дядя, как ваше здоровье? Как дела дома? — спросил я, стараясь не выдать усталость.
— Ого! — рассмеялся он. — Ты уже спрашиваешь о здоровье? Раньше ты только «салам» бросал и убегал. Война сделала из тебя мужчину! Пора жениться, Ислам, пора! — он положил руку мне на плечо и подмигнул. — Поехали, поехали. Мать заждалась, вся извелась.
Мы сели в машину. Я хотел сесть за руль — так соскучился по дороге, по ощущению скорости, по запаху бензина. Но дядя не дал: — Отдыхай, герой. Дай старику покатать тебя.
Я не спорил. Он прав: мне нужен отдых. Два года я почти не спал. Ложился рано, по уставу, но сон не приходил. Ворочался, слушал, как ветер свистит над палаткой, как где-то вдалеке стреляют. А утром — чуть свет — уже «подъём!», и снова в строй. И так каждый день. А здесь, в машине, под мерный гул мотора, я сам не заметил, как задремал.
Проснулся я от того, что дядя тронул меня за плечо: — Ислам, сынок, приехали.
Я открыл глаза и увидел наш дом. Двухэтажный, с зелёными воротами, с виноградом, обвивающим веранду. Город изменился: новые магазины, отремонтированные дороги, свежая краска на стенах. Грозный стал ещё красивее, чем я его помнил. Но наш дом остался таким же — родным.
Я переступил порог, и в коридоре было шумно. Полно гостей. Женщины, дети, мужчины. Все пришли встретить меня. Но внутри у меня что-то дрогнуло. За два года я отвык от шума. Любой резкий звук — хлопок двери, плач ребёнка — заставлял меня вздрагивать и искать укрытие. Но я сжал зубы. Эти люди пришли ради меня, ради моего возвращения. Я должен быть достойным. Я начал снимать обувь, и тут из толпы вырвалась мама.
— Сынок! Сынок мой! — она бежала ко мне, спотыкаясь, заливаясь слезами. Она обхватила моё лицо ладонями, всматриваясь, гладила мои щёки, плечи, руки, будто проверяя, настоящий ли я. — Ислам... Ислам...
— Мама, я здесь, я пришёл, — прошептал я, обнимая её.
Она рыдала, прижимаясь к моей груди. Женщины вокруг — тёти с папиной стороны, соседки — тоже плакали. Я смотрел поверх их голов и думал: почему они плачут? Потому что для мамы эта встреча — счастье, смешанное с болью ожидания? Или потому что я выжил, а чей-то сын — нет? Я не знаю. Но я стоял и чувствовал, как мамины слёзы пропитывают мою рубашку.
Мы стояли так несколько минут. Мама гладила меня по спине и повторяла сквозь слёзы: — Ислам... сынок... как я ждала тебя... Аллах, спасибо Тебе... Ты жив... ты жив...
Наконец женщины мягко оттеснили её: «Дай ему пройти, дай отдохнуть, ещё успеете наговориться». Тётя обняла меня, и в этот момент её рука нечаянно задела мою правую ногу — в то самое место, куда несколько месяцев назад вошла пуля. Я дёрнулся от резкой боли, но смолчал. Никто не знает об этом ранении. Пять дней я истекал кровью в полевом госпитале, а когда чуть оклемался, снова пошёл в строй, потому что мои друзья были там. Я не сказал маме тогда, не скажу и сейчас. Зачем ей лишние слёзы? Она и так настрадалась.
— Ислам, — услышал я голос тёти, — война сделала тебя красавчиком. Возмужал, плечи шире стали. Теперь девушки за тобой табунами ходить будут!
Я улыбнулся в ответ, но мыслями был уже далеко. Я думал о ней. О той, чьи глаза цвета неба обещали мне ждать.
Меня провели к столу. Он ломился от еды: домашние лепёшки, жареное мясо, овощи, зелень, варенье, компоты — всё, что могла собрать мать за эти дни. Но я лишь взял стакан с соком, сделал пару глотков и поставил обратно. Внутри всё сжалось. Не от голода, а от боли. Нога, проклятая нога, напоминала о себе каждую секунду. Пуля, прошедшая навылет, оставила после себя не просто шрам, а постоянное напоминание о том, что я жив, но чего это стоило. Боль пульсировала, стреляла, словно током била от бедра до самой ступни.
— Сынок, что же ты не ешь? — мать смотрела на меня с тревогой. — Ты такой худой стал...
— Мам, я не голоден, — ответил я. — После дороги не хочется.
Она хотела возразить, но я уже отошёл к краю комнаты, прислонившись к стене, чтобы снять нагрузку с ноги. Я не мог уйти к себе. В доме было полно гостей — родственники, соседи, старейшины рода. Все они пришли, чтобы поздравить меня с возвращением, чтобы увидеть своими глазами, что я жив, что я вернулся. Если бы я ушёл спать, это сочли бы неуважением. Тем более что гости всё прибывали: кто-то заходил на минуту, кто-то оставался надолго. Пришлось держаться.
До самого вечера я сидел с мужчинами. Мы пили чай, говорили о войне. Старики расспрашивали: где воевал, с кем, как держали оборону, какие потери. Я рассказывал скупо, без лишних подробностей. Не хотелось бередить душу ни себе, ни им. Дети то и дело подбегали ко мне, дёргали за рукав, просили показать оружие или рассказать что-нибудь «страшное». Женщины, проходя мимо, снова бросали шутки:
— Вах, смотрите, как дети к нему липнут! Скоро сам в отцы запишется, а всё невест избегает!
Я улыбался им, трепал по головам, но внутри всё сжималось от усталости. Каждый раз, когда кто-то внезапно подходил со спины, я вздрагивал. Приходилось делать усилие, чтобы не отдёрнуться, не схватиться за пояс, где раньше висел нож. Но я сдерживался. На людях я должен быть сильным.
Так прошёл весь день. Вечером, когда гости наконец разошлись, в доме стало тихо. Слышно было только, как тикают часы на стене да мать тихо ходит по кухне, убирая посуду. Я сидел на диване, опустив голову, и чувствовал, как силы покидают меня. Нога ныла так, что хотелось взвыть. Но я молчал.
Мать подошла ко мне, села рядом. Она взяла мою руку в свои, и я почувствовал, как её пальцы дрожат. Она молчала, а потом вдруг заплакала тихо, без всхлипов, просто слёзы покатились по щекам.
— Сынок... — прошептала она. — Ты у меня ещё совсем маленький... а уже столько пережил.
Я сжал зубы. Я не выношу слёз. За два года я насмотрелся их вдоволь — слёзы матерей, жён, сестёр, когда мы выносили убитых. Они въелись в мою память, и теперь вид плачущей матери вызывал во мне не сострадание, а глухую боль и желание закрыться. Но я не мог ей этого сказать. Она не знает, каким я стал. Каким тревожным, каким сломанным внутри. Она видит только сына, вернувшегося домой, а не солдата, который привык спать с автоматом в обнимку и просыпаться от каждого шороха.
Я обнял её, прижал к себе, гладил по голове, пока она не успокоилась. Мы сидели так, наверное, с полчаса. Потом она вытерла слёзы, поцеловала меня в лоб и сказала:
— Иди отдыхай. Спокойной ночи!
Я встал, стараясь не хромать, и пошёл в свою комнату. Закрыл дверь изнутри на ключ. В доме было тихо, только где-то вдалеке лаяла собака. Я сел на край кровати, стянул штанину и осмотрел повязку. Она была пропитана кровью и сукровицей. В госпитале мне её перевязали без наркоза, просто стянули края раны нитками, грубо, на живую. Боль от этого была адской. Но что поделать? Война не знает нежности.
Я размотал бинт. Рана выглядела некрасиво: краснота вокруг, припухлость, сочится жёлтое. Я взял мазь, которую дали в госпитале, нанёс на марлю и приложил к ране. По телу пробежала дрожь, холодная, резкая боль прострелила ногу до самого паха. Я стиснул зубы, подождал, пока пройдёт, и начал аккуратно заматывать ногу свежим бинтом. Каждый виток давался с трудом. Руки дрожали от усталости, но я не мог позволить себе лечь, не доведя дело до конца.
Закончив, я тяжело поднялся и встал на молитвенный коврик. Нога горела огнём, но я не мог пропустить намаз. Два года в окопах я не оставлял молитву. Даже когда патроны заканчивались и вокруг свистели пули, я находил пять минут, чтобы встать перед Аллахом. Забыть Его, это значит потерять себя. Я опустился на колени, опираясь на здоровую ногу, и начал читать. Слова лились с трудом, разум путался, но я повторял их снова и снова, пока не закончил. В конце я поднял руки и прошептал:
— Аллах, благодарю Тебя за то, что я жив. Благодарю за мать, за дом, за эту тишину. Дай мне сил выдержать всё, что Ты мне уготовил. Амин.
Я поднялся, выключил свет и лёг в постель. Мягкая подушка, чистые простыни, тишина без гула снарядов, это казалось мне нереальным. Голова сразу закружилась от усталости. Я закрыл глаза и позволил себе наконец раствориться в покое. Долгожданный сон накрыл меня тёплой волной, и я провалился в темноту без сновидений.
Впервые за два года я спал спокойно. Без тревоги. Без автомата под рукой. Дома.