26 глава
Я просыпаюсь от тупой, ноющей боли во всём теле, словно меня всю ночь били, хотя никто не прикасался. Это просто напряжение, страх и слёзы, которые я копила внутри, превратились в физическую тяжесть. Вчера мы с Ахмедом переехали в его квартиру... вернее, теперь это «наша» квартира. Но в груди нет ничего, кроме холода. Я открываю глаза и вижу его, спящего рядом. Без футболки. Его большой, рыхлый живот мерно вздымается, кожа кажется бледной и неопрятной. Он не просто спит, он храпит с таким свистом и бульканьем, будто старый водопровод. Каждый вдох, это звук, от которого хочется заткнуть уши. Слюна стекает по подбородку на подушку, а волосы на груди слиплись от пота... О Аллах, прости меня, но при виде этого зрелища меня передёргивает от омерзения.
Я тут же перевожу взгляд на себя и нахожу крошечное утешение: на мне моё скромное длинное платье, которое я надела на ночь, боясь даже подумать о близости с этим человеком. Я хотя бы прикрыта, хотя бы не чувствую себя полностью беззащитной.
Быстро хватаю телефон — время 11:10 утра. Я проспала! В доме мужа, первого же утра, я просыпаюсь чуть ли не в полдень. Сердце начинает колотиться от страха: что он скажет? Я бесшумно, как мышь, соскальзываю с кровати, умываюсь, привожу себя в порядок, надеваю чистую одежду, всё так же скромно, платок повязан. Но мне нужно, чтобы он проснулся сам, иначе будет скандал. Я начинаю нарочно греметь посудой на кухне, тихо звенеть ложками, двигать тарелки, шаркать. И это срабатывает.
Слышу, как кровать скрипит под его весом, затем тяжёлые шаги. Он появляется в проходе кухни, неопрятный, с опухшим лицом, в мятых спортивных штанах, без футболки, его огромный живот нависает над поясом. Он трёт глаза и смотрит на меня с явным раздражением. И тут же, вместо «С добрым утром» или «Как спалось?», грубый, низкий голос:
— Ты что это нарядилась? — он окидывает меня взглядом — медленно, оценивающе, с ног до головы. — Мы сегодня остаёмся тут! Никуда не пойдём.
От его тона мне становится душно. Я сжимаю в руках тряпку (как раз протирала плиту) и отвечаю, стараясь не показать страха: — Хорошо.
Голос дрожит. Ахмед садится за стол, тяжело, всем телом, и стул под ним жалобно скрипит. Я продолжаю что-то делать на кухне, но в голове бьётся вопрос, который я боюсь задать, но должна. Я не помню, как мы оказались дома вчера ночью. Я уснула в 01:00, и его рядом не было. Когда я ложилась, в квартире было пусто. Он пришёл под утро? Или... О Аллах, только не это.
Я набираюсь смелости и спрашиваю как можно мягче: — Ахмед, между нами ничего не произошло вчера ночью? Я... я не помню, чтобы ты зашёл в квартиру. Где ты был?
Его лицо мгновенно перекашивается. Он краснеет сначала, потом бледнеет, глаза сужаются. И вдруг — БАМ! — он с такой силой бьёт кулаком по столу, что чашка подскакивает, а я вздрагиваю всем телом и чуть не роняю кастрюлю у плиты. У меня сердце уходит в пятки.
— Хватит задавать мне тупые вопросы! — орёт он, и брызги слюны летят на скатерть. — Ты видела, сколько времени?! Уже почти полдень, а ты тут со своими глупостями! Лучше чай мне налей, живо!
Я как автомат хватаю чайник, наливаю, ставлю перед ним чашку. Руки трясутся так, что я проливаю немного на стол. Он смотрит на это с отвращением, но молчит. Я быстро ставлю перед ним тарелку супа — разогрела вчерашний. Он даже не говорит «спасибо» или «Бисмиллях». Он просто начинает есть, чавкая, шумно хлебая, вытирая рот рукой. О Аллах, как же это отвратительно... У этого человека нет ни капли воспитания, ни уважения к жене, которая только вчера переступила порог его дома! Он даже не спросил, ела ли я сама. Он ведёт себя так, будто я прислуга, а не жена.
Я не выдерживаю этого зрелища. Я шепчу: «Я пойду приберусь в спальне» — и быстро ухожу, пока он не заметил, что я дрожу. В спальне я начинаю заправлять постель, расстилать покрывало, разглаживаю каждую складочку, чтобы оно идеально лежало. Я вчера, уставшая после переезда, разложила свои вещи и провалилась в глубокий сон. Теперь я вспоминаю: когда я ложилась, его не было. Значит, он где-то шатался до глубокой ночи. с друзьями, или не знаю с кем. А теперь он смеет требовать от меня отчёта? Сам пришёл под утро, храпит, как старый медведь, и ещё злится на меня!
Вдруг сзади раздаётся его грозный голос. Я даже не слышала, как он подошёл, — он стоит в дверях, нахмуренный. — Где мои вещи?! — рычит он. — Куда ты их засунула? Я их не нашёл! Ты что, перекладывала что-то без спроса?
Я вздрагиваю, комкаю покрывало и лепечу:
— Я... я сейчас отдам. Они в шкафу, я разложила их по полкам, чтобы было аккуратно.
Я делаю шаг к шифоньеру, чтобы достать его сложенные футболки и брюки, но он взрывается:
— А кто тебя просил?! Если бы я сказал тебе их туда убрать — ты бы убрала! А так — не смей трогать мои вещи! Ты поняла?! Я сам знаю, где что лежит! Не лезь! — Он выхватывает у меня из рук одежду, даже не глядя, и идёт в ванную, громко хлопнув дверью.
Я стою как вкопанная. Слёзы сами катятся по щекам. О Аллах, зачем Ты дал мне такого мужа? За что? Я мечтала о добром, мягком, понимающем человеке, который будет моим другом и опорой. А получила злого, грубого, неуважительного мужчину, который на второй день брака кричит на меня, унижает, держит в страхе. Я его спокойная, тихая жена, которая должна быть рядом с ним до конца дней... Но как? Как я выдержу это?
Он выходит из ванной — уже одетый, но всё такой же насупленный. Даже не взглянув на меня, бросает через плечо: — Я на работу. Не выходи никуда, поняла?
Мужским тоном, не терпящим возражений. Я киваю и шепчу: — Да.Хорошо.
Мы вместе подходим к входной двери. Я открываю её, он выходит, даже не попрощавшись, и вдруг поворачивается ко мне: — Закрой дверь и не выходи! — рявкает он, и захлопывает дверь перед моим носом. Слышу, как ключ поворачивается в замке — он запер меня изнутри? Или снаружи? Он что, запирает меня?
Я стою в коридоре, прислушиваясь к удаляющимся шагам. И тут до меня доходит: я не знаю причины его злости. Может, причина во мне? Может, я что-то не так сделала? Или он просто такой человек, и с каждым днём будет только хуже? Мысли крутятся в голове, как карусель, пока я машинально хожу по квартире, начинаю убирать, хотя всё и так идеально чисто. Я тру полы, вытираю пыль с каждой полки, переставляю вещи, лишь бы занять руки. Но внутри, пустота и холод.
О Аллах, дай мне сил. Если этот человек — моя судьба, то научи меня терпению. Если же это испытание — помоги мне его выдержать. Но если есть выход, укажи мне его, потому что я не знаю, сколько смогу так жить. Утро второго дня, а я уже чувствую себя в клетке. И эта клетка называется «брак».
***
Ближе к вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, Ахмед зашёл в спальню, где я тихо сидела на краю кровати, перебирая чётки. Он даже не постучал — распахнул дверь, и от его резкого появления я вздрогнула.
— Сегодня придут мои друзья, — сказал он тоном, не терпящим возражений. — Ты должна их принять. Накормить, напоить. Чтобы всё было достойно. Поняла?
— Да, — ответила я, опустив глаза.
Сердце упало. Я жутко стесняюсь мужчин. Даже когда отец принимал гостей, я старалась не показываться им на глаза. А тут — его друзья, чужие, взрослые люди. Я должна... Я просто не знаю, как я выдержу. Я не могу думать ни о чём, кроме этого. Но ослушаться не смею, его гнев страшнее всего...
Я встала у плиты, готовить плов. На кухне было душно, окно запотело от пара. Я старалась сделать всё идеально: рис промыла семь раз, морковь нарезала тонкой соломкой, мясо выбрала самое лучшее. Но внутри меня трясло. Вдруг он вошёл на кухню, бесшумно, как хищник. Я почувствовала его присутствие спиной, по запаху. О Аллах, от него жутко воняло потом! Этот кислый, тяжёлый запах смешивался с ароматом приправ и вызывал тошноту. Он стоял позади, скрестив руки на груди.
— Всё ли готово? — спросил он меня.
— Я пока что готовлю плов, — ответила я ровно, стараясь не показать страха, но голос всё равно дрогнул. Я не могла сказать ему: «Отойди», «Помойся», «Ты пахнешь». Это было бы неуважением.
Он подошёл ближе, и запах ударил в нос с новой силой: — Только плов? — злобно бросил он. — Это не еда! Приготовь ещё больше блюд. Это мои друзья, не какие-то там шакалы.
— Хорошо, — кивнула я, сглатывая комок в горле.
Я принялась резать овощи для салатов, жарить котлеты, доставать соленья. Руки автоматически делали своё, а в голове билась одна мысль: «Да, я знаю, что это твои друзья. Может, они не такие обжоры, как ты. Может, они вообще не станут много есть. Но я должна сделать больше, иначе ты меня съешь живьём».
Пока я стояла у плиты в жаре и поту, волосы выбились из-под платка и прилипли к вискам, он сидел в гостиной на диване, развалившись, как паша. Одной рукой он чесал свой огромный живот, другой держал телефон на полной громкости. Оттуда гремела музыка, биты, крики, какой-то бессмысленный шум. Я не переношу музыку. Вообще. Когда я жила с отцом, он запрещал нам слушать её, говорил: «Это харам, музыка разрушает твой иман, уводит от поминания Аллаха». И я привыкла к тишине, к чтению Корана, к звукам воды и ветра. А теперь этот человек, мой муж, сидит и нарочно вгоняет мне в уши мерзость, от которой у меня сжимается сердце. Он даже не спрашивает, хочу ли я этого. Ему всё равно.
Я просто не знаю, как я вообще стою у плиты. Когда кто-то смотрит на меня, у меня всё валится из рук. Я начинаю нервничать, и дела идут не так. А тут ещё этот запах пота, эта музыка, этот его взгляд, которым он сверлит мне спину... Но Аллах дал мне сил, и я справилась. Через два часа стол ломился от яств: рассыпчатый плов, салат из свежих овощей, домашние котлеты, долма, соленья, лепёшки и горячий чай. Я была вся в поту, платье прилипло к спине, но я сделала всё, как велено.
Наконец-то я закончила. Я выдохнула и пошла к себе, в спальню, чтобы привести себя в порядок: быстро искупалась, смыла с себя запах кухни и пота, надела чистое длинное платье, тёмно-зелёное, скромное, с длинным рукавом, и повязала платок заново. Я хотела выглядеть опрятно, но не привлекать внимания. Вышла из комнаты и направилась на кухню разливать чай.
Но когда я ступила в коридор, то замерла: они уже пришли. Все его друзья сидели в гостиной, громко смеялись, что-то обсуждали, хлопали друг друга по плечам. Я опустила глаза и, стараясь быть незаметной, проскользнула на кухню. Взяла поднос, расставила чашки, налила чай, разложила угощение.
Они все зашли на кухню — толпа чужих мужчин, которые смотрели на меня с любопытством. Я не поднимала глаз. Просто каждому поставила тарелку с пловом, каждому подала чай. Руки не дрожали, но внутри всё сжималось. И вдруг я почувствовала на себе его взгляд, злой, прожигающий. Я подняла голову на секунду и встретилась с ним глазами. Ахмед смотрел на меня так, будто я совершила преступление. Он едва заметно мотнул головой в сторону двери, жест, означающий: «Пошла вон отсюда».
Мне стало так страшно, что ноги подкосились. Я поставила последнюю чашку, развернулась и почти выбежала из кухни. Я не знала, что сделала не так. Может, я слишком долго смотрела на кого-то? Но я ни на кого не смотрела! Может, я неуважительно подала еду? Я старалась быть незаметной! Но его взгляд сказал мне: «Ты опозорила меня».
Я забилась в нашу спальню, закрыла дверь, упала на кровать и разрыдалась. Слёзы душили меня, я кусала подушку, чтобы никто не услышал. О Аллах, за что мне это? Я так устала, так вымоталась за день — готовка, страх, его крики утром. И эта музыка... И этот запах... Глаза слипались. Я провалилась в сон, даже не успев дочитать вечернюю молитву.
Проснулась я от толчка. В комнате было темно, только уличный фонарь пробивался сквозь шторы. Надо мной стоял Ахмед, и его лицо было перекошено от ярости.
— Ты почему лежишь?! — заорал он так, что я подскочила и села на кровати, испуганно хлопая глазами. — Почему спишь, когда мои друзья уходят?! А?!
Я спустила ноги на пол, встала перед ним, опустив голову. Слов не было. Я просто молчала, потому что не понимала, что я сделала не так. С какой стати я должна была стоять и провожать его друзей? Они, его гости, не мои. Я накормила их, напоила, убралась. Чего ему ещё надо?
— Отвечай! — рыкнул он, приблизившись ко мне вплотную. — Они мои друзья! Ты почему надушилась перед ними? Зачем ты так вырядилась? Ты что, хотела им понравиться?
Я подняла на него глаза, полные слёз: — Я не надушилась. Я просто помылась после кухни. И платье обычное...
— Не ври мне! — закричал он ещё громче. — Я всё видел! Ты вышла к ним, как... как... — он задохнулся от злости. — А почему ты не проводила их? Разве так делают приличные жёны? Ты обязана была стоять у двери и прощаться! А ты ушла спать, как свинья!
Каждое слово било по сердцу, как камни. Я чувствовала себя униженной, раздавленной. О Аллах, разве это справедливо? Он обвиняет меня в том, что я надушилась, хотя я просто смыла с себя пот готовки. Он обвиняет меня в том, что я вышла к гостям, хотя сам же приказал мне их обслуживать. И при этом — где ревность? Он что, хочет, чтобы я была затворницей? Или чтобы я перед его друзьями красовалась? Я не понимаю этого человека. Он сам не знает, чего хочет.
— Извини меня, — прошептала я, не веря своим ушам. Я извинялась, хотя не была виновата. Но я боялась его гнева больше всего на свете.
— Когда с тобой разговаривают, встань как следует! — заорал он, и я выпрямилась, хотя ноги дрожали. — Я здесь главный! Я твой муж! А ты — никто без меня! Поняла?
— Ахмед, пожалуйста, не кричи на меня... давай поговорим... — слёзы хлынули потоком, я не могла их остановить. Я слишком эмоциональна, любая грубость выбивает меня из колеи. Я бы всё отдала, чтобы научиться контролировать себя, но эти слёзы — как проклятие.
— Я буду кричать, когда захочу! — он шагнул ко мне, схватил меня за руку и резко дёрнул на себя.
Я вскрикнула от боли — его пальцы впились в моё запястье, как клещи. Меня охватил животный страх. Я начала вырываться, бить его свободной рукой, кричать: — Отпусти! Отпусти ради Всевышнего! Пусти!
— Хватит сопротивляться! — прошипел он, притягивая меня к своей груди. Я чувствовала его противный запах пота, смешанный с одеколоном, чувствовала, как его жирный живот давит на меня. — Я твой муж, и ты моя жена. Ты принадлежишь мне.
— Ахмед, прошу тебя! — кричала я, пытаясь вырваться, но у этого толстяка, у этого кабана, было больше силы. Как он вообще может быть таким сильным при таком теле? — Отпусти! Пожалуйста!
Он наклонился к моему уху и зашептал, обдавая горячим, зловонным дыханием:
— Я мужчина, и я могу тебя сейчас же завести в постель. Твоя честь — в моих руках. Поняла? Иди наряжайся для меня. Так, чтобы я с ума сошёл сегодняшней ночью.
Меня затрясло от омерзения и ужаса. Я продолжала бить его кулаком в грудь, но это было как битьё о стену. Слёзы текли ручьём, я захлёбывалась от рыданий.
— Отпусти руку, больно... — простонала я, чувствуя, как его пальцы сжимаются ещё сильнее.
Но он только усмехнулся и отпустил меня. Я отшатнулась, упала на кровать, дрожа всем телом. Он стоял надо мной, как палач, и ждал.
— Ну? — сказал он. — Я жду. Или мне самому тебя раздеть?
О Аллах, помоги мне. Я не могу. Я не хочу. Этот человек внушает мне такое отвращение, что при одной мысли о близости с ним меня тошнит. Он воняет, он груб, он унижает меня, он бьёт кулаком по столу, он орёт, он включает харамную музыку, он... он чудовище. А я должна быть его женой. Должна ублажать его. Должна рожать ему детей.
— Больно будет, сейчас ещё хуже, — ответил он спокойно, но в этом спокойствии звучала такая злоба, что у меня кровь застыла в жилах.
Я продолжала бить его своими маленькими, слабыми ручками, куда попало: в грудь, в плечо, в живот. Но это было всё равно что пытаться сдвинуть гору. Он даже не морщился. Просто стоял и смотрел на меня сверху вниз, как на букашку. А потом, ровно через мгновение, он разжал пальцы и отпустил меня. Я отшатнулась, врезалась спиной в край кровати и замерла, вся дрожа. Он сделал шаг назад, и я поняла, что сейчас он уйдёт. Но его глаза всё ещё прожигали меня, обещая расплату.
Я стояла в слезах, не смея сделать ни шагу назад, ни шагу вперёд. Этот человек был опасен. Я чувствовала это каждой клеточкой. Он мог сделать всё что угодно — ударить, изнасиловать, выгнать на улицу посреди ночи. И никто не придёт мне на помощь. Я была его собственностью.
Он развернулся и, не сказав больше ни слова, тяжело затопал в сторону бани. Я слышала, как скрипнула дверь, как полилась вода, как он закряхтел от удовольствия. О Аллах, ему хорошо, он смывает с себя пот и злость, а я... Я должна бежать.
Я бросилась к шкафу, схватила своё одеяло, тонкое, старенькое, но единственное, что принадлежало мне по-настоящему. Выскользнула в коридор, босая, на цыпочках, стараясь не скрипнуть половицами. Сердце колотилось где-то в горле. Я влетела на кухню и, не включая свет, щёлкнула выключателем обратно. Темнота окутала меня, как саван.
Я закрыла дверь кухни на щеколду. Это было глупо, он мог выбить её одним пинком. Но мне было всё равно. Я хотела хотя бы иллюзию защиты. С одеялом в руках я подошла к окну. Луна стояла высоко, полная, холодная, равнодушная. Она заливала кухню серебристым светом, очерчивая контуры стола, плиты, мойки. Я опустилась на холодный кафельный пол, поджала колени к груди и укуталась в одеяло.
Я смотрела в одну точку — туда, где лунный свет падал на подоконник. И повторяла шёпотом, как заведённая:
— Я не могу... я не могу... я не могу...Я не могу отдать свою честь этому человеку. Я не могу отдать ему своё тело. Я не могу лечь с ним в постель и притворяться, что всё хорошо. Я никогда не судила людей по внешности, мой отец учил меня, что красота в богобоязненности. Но этот человек... он не просто толстый. Он неухоженный, неуклюжий. От него воняет потом, живот свисает, руки грубые. И главное — он злой. Его душа чёрная, как сажа. И я не верю в эти сказки, где красивая девушка влюбляется в толстого чудовища, а оно превращается в принца. Это ложь. Если бы Ахмед был добрым внутри. Я бы молилась за него, ухаживала за ним, может быть, со временем привыкла. Но он злой. А зло не лечится любовью. Зло можно только терпеть, пока оно не сожрёт тебя.
В темноте я зашептала имя, которое жгло мне сердце: — Где же тебя носит, Ислам... — шёпот сорвался в рыдания. — Где ты? Где? Что мама ему наговорила такого, чтобы он исчез? Чтобы его не было нигде? Он был таким хорошим. Он читал мне аяты, объяснял суры... Он сделал меня сильной. Он открыл мне красоту Корана. И я полюбила его не за внешность, а за его веру. Он заслужил меня. А не этот... не этот подонок.
Я уткнулась лицом в колени, обхватила их руками и заплакала. Плакала навзрыд, не стесняясь, не пытаясь сдерживаться. Никто не услышит, только Аллах. Я плакала до тех пор, пока слёзы не кончились, пока тело не обессилело. Холод кафеля пробирал до костей, но душа моя была ещё холоднее. Она замёрзла в тот самый день, когда меня выдали замуж. Я легла прямо на пол, подстелив одеяло. Глаза слипались, веки стали тяжёлыми. Последняя мысль, промелькнувшая перед сном: «Холодный пол не холоднее моей души. Она пережила столько страшных дней... И сколько ещё впереди?..»
И я закрыла глаза. И провалилась в темноту.