22 глава
Два года спустя. Москва.
Серое небо давит на плечи. За окном моросит мелкий, противный дождь, который не прекращается уже третьи сутки. Я сижу на кухне, смотрю, как капли стекают по стеклу, и слушаю тишину.
— Джамиля, — раздаётся голос мамы.
— Принеси, пожалуйста, таблетки отца. Они на верхней полке кухонного шкафа.
Я вздрагиваю, выныривая из оцепенения. Молча встаю со стула, подхожу к шкафу, тянусь на цыпочках. Пальцы нащупывают холодную упаковку. Таблетки. Снова. Сколько их уже было? Я сбилась со счёта.
Сжимая лекарство в руке, я иду в гостиную. Ноги не слушаются, идут медленно, будто не хотят приближаться к тому, что я увижу снова. Мама сидит на низком маленьком стульчике, придвинувшись вплотную к отцу. Отец лежит на кровати, неподвижный, бледный, как полотно. Ни звука, ни движения. Только тихое, едва уловимое дыхание.
Сердце сжимается до боли. Каждый раз одно и то же: я смотрю на него и не могу поверить, что этот сильный, крепкий мужчина, мой отец, теперь лежит беспомощный, как ребёнок. Мне жаль его до слёз. Жаль, что он должен мучиться, бороться за жизнь, в то время как я ничем не могу помочь, кроме как принести таблетки.
Я протягиваю упаковку маме. Она берёт её, не глядя на меня. Её руки, худые, с выступающими венами, дрожат, когда она открывает блистер. Выдавливает одну таблетку, затем осторожно приподнимает голову отца и подносит её к его губам.
— Открой ротик, — шепчет она ласково, будто разговаривает с младенцем. — Ну же, давай... нужно выпить лекарство.
Отец не реагирует. Глаза закрыты, лицо застыло. Мама терпеливо ждёт, гладит его по щеке. Потом берёт стакан с водой, смачивает его губы, помогает проглотить. Вода стекает по подбородку, но мама тут же вытирает его салфеткой аккуратно.
Я стою в стороне и смотрю на неё. В горле ком. Как же ей больно... Как же ей больно! Но она не сдаётся. Она целыми ночами сидит у его постели, поправляет одеяло, меняет компрессы, смачивает губы. А я знаю, что ночью, когда все спят, она плачет... Брат успокаивает её, обнимает за плечи, гладит по спине, но слёзы всё равно текут. И так каждый день...без радости, без надежды, только с молитвой у Всевышнего о здоровье.
— Мам, — говорю я тихо, подходя ближе. — Может, я посижу с ним, а ты отдохнёшь? Ты совсем исхудала, глаза впали.
Она качает головой, даже не оборачиваясь.
— Иди спать, дочка. Я сама посмотрю. Мне не трудно.
— Мама, я знаю, что ты врёшь. Я знаю твою ложь. Ты пытаешься ради него изо всех сил, но ты тоже устала.
Она молчит. Только вздыхает и снова поправляет одеяло. Я понимаю, что спорить бесполезно. Мама — как скала: её не сдвинуть, когда речь идёт об отце.
Отец перенёс операцию. Одну. Она прошла успешно, но впереди ещё одна, последняя, самая важная. Поэтому мы задерживаемся здесь, в Москве, в этой тесной съёмной квартире. Пять комнат: крошечная кухня, гостиная, комната брата, комната мамы... и моя.
Моя «комната» — это даже не комната, а чулан. Туда еле втиснулся старый шкаф, а кровать, узкая, как больничная койка в палате. Но я не жалуюсь. Что толку жаловаться? Я просто рада, что у нас есть крыша над головой, что мы рядом с отцом, что врачи дают надежду.
Пока я стою, погружённая в свои мысли, мамин телефон начинает вибрировать на тумбочке. Громко, настойчиво. Звук режет тишину, и я вздрагиваю.
— Мама, телефон твой звонит! — говорю я, повышая голос, чтобы она услышала.
— Оставь, — отвечает она глухо, не оборачиваясь.
Но телефон не унимается. Звонит раз, второй, третий... после восьмого звонка я не выдерживаю: подхожу, беру трубку и протягиваю маме. Она нехотя принимает её, подносит к уху. И я вижу, как её лицо меняется. Она слушает, а уголки губ едва заметно приподнимаются. Улыбка — пусть слабая, робкая, но улыбка. Впервые за долгое время.
— Джамиля! — зовёт она меня, и голос её звучит чуть бодрее. — Иди на кухню, разогрей суп. Друг твоего отца, Салах, приедет к нам. Он хочет проведать нас, посмотреть, как твой отец тут поживает.
У меня внутри всё сжимается. Салах... друг отца. Я помню его. Заботливый человек, который согласился оплатить операцию, и за это я ему бесконечно благодарна. Я рада, что у отца есть такой друг, готовый протянуть руку помощи в любую минуту. Но вместе с благодарностью во мне живёт глухая, липкая ненависть.
Потому что мама уже внушила мне: «Джамиля, если ты выйдешь замуж — только за сына Салаха. А если нет — значит, не бывать тебе замужем вообще. Так и останешься одна».
Я ненавижу его сына. Нет, я даже не знаю его толком, видела пару раз мельком. Но я ненавижу саму мысль о том, что меня хотят отдать за незнакомого человека, как вещь. После всего, что я пережила, после той любви, которая сломала мне сердце, я не хочу мужчин. Я не готова к браку. Сердце не обманешь, оно любит один раз, и моя любовь уже выжгла во мне всё.
— Хорошо, — отвечаю я ровно и выхожу из комнаты.
На кухне я открываю холодильник, достаю кастрюлю с супом. Ставлю на плиту, зажигаю огонь. Пламя лижет дно кастрюли, а я смотрю на него и не вижу ничего. Мысли где-то далеко...
Через час раздаётся звонок в дверь. Мама идёт открывать. Я слышу голоса, приветствия. Салах входит, снимает обувь, здоровается. Потом они вместе проходят в гостиную, к отцу.
Я не выхожу к ним. Стою в коридоре, прислонившись к стене, и слушаю. Слышу, как Салах смеётся, громко, раскатисто, заполняя комнату своим густым басом. Слышу, как мама рассказывает ему что-то про отца. И вдруг слышу шум, отец начал шевелиться, пытается встать, повернуть голову. Мама встревоженно говорит: «Лежи, лежи, не двигайся!» Салах что-то шутит, и мама смеётся, натужно, сквозь слёзы, но смеётся.
Они говорят о делах, о здоровье, о помощи. Я не хочу больше слушать. Разворачиваюсь и тихо иду в свою крошечную комнату. Захожу внутрь, закрываю за собой дверь и прислоняюсь к ней лбом.
В голове пульсирует одна мысль: «Я не выйду за него. Ни за что. Лучше остаться одной навсегда, чем быть с тем, кого я не знаю и знать не хочу».
За окном всё так же моросит дождь. Москва живёт своей жизнью. А я — своей. И эти две жизни никогда не пересекутся в точке счастья, сколько бы я ни надеялась.
Я беру телефон. Старый. Мамин. Она отдала мне его, когда купила себе новый. Я тупо вожу пальцем по экрану — свайп влево, свайп вправо, открываю приложения и тут же закрываю. Но мысли далеко. О НЁМ. О том, кого нет. Самое страшное, это то, что он не выходит на связь...
Ах, как же я тоскую по нему ночами! Я вою в подушку, кусаю губы, чтобы не разрыдаться в голос, и умоляю Всевышнего вернуть его. «Пожалуйста, Аллах, пусть он напишет! Пусть позвонит! Пусть просто даст о себе знать! Я не выдержу этой тишины!» Но телефон молчит. Ни звонков, ни сообщений. Пустота. Абсолютная.
Я понятия не имею, где он, что с ним, с кем он. Может, женат? Может, у него уже дети? Может, он забыл меня? Нет-нет-нет! Он не мог! Он любил меня! Он говорил, что женится только не мне! Говорил! Или врал? А что, если он просто играл? А я, дура, поверила! Все мужики одинаковые! Нет, не все! Он другой!
От этих мыслей голова идёт кругом, и я схожу с ума. И самое ужасное... я так и не узнала, что мама ему тогда написала. После того сообщения он исчез из моей жизни. Ни слуху, ни духу. Словно его никогда и не было...
Проходит время. Голоса в гостиной стихают. Становится так тихо, что я слышу собственное дыхание, вдох-выдох, вдох-выдох. Я сажусь на кровати и отодвигаю телефон в сторону, и так бесполезное железо, от которого нет никакого толку. И вдруг дверь резко распахивается — бах! — я вздрагиваю всем телом. На пороге стоит мама. Она входит и замирает передо мной. Вся в слезах. Слёзы катятся по её щекам...
— Мама? — я медленно встаю, стараясь дышать ровно. Тревога сдавливает горло. Мысли мечутся, как бешеные: «Что я натворила? За что? Я ничего не делала?!Мама, ты плачешь? Что случилось?
— Джамиля... — начинает она и всхлипывает, едва сдерживая рыдания. Ох, как же она дрожит! Руки ходуном ходят! Я никогда не видела её такой! Она же сильная! Она всегда всё контролирует! А тут... что-то ужасное. Я чувствую это каждой клеткой. Внутри всё холодеет. Сердце пропускает удар.
— Мама, ты чего? Сегодня же такой день! Ты должна радоваться! — я пытаюсь улыбнуться, чтобы подбодрить её, но улыбка выходит кривой. Губы дрожат. — Салах поможет нам с деньгами, он же обещал. Муслим, конечно, работает, чинит машины, но этого едва хватает. А тут такая удача! Ну, мама, скажи что-нибудь! Ну пожалуйста! Хватит плакать! Ты меня пугаешь!
Она молчит. В комнате повисает звенящая тишина. Слышно, как муха бьётся о стекло. Как тикают часы на стене — тик-так, тик-так. Это тиканье отдаётся в висках. Я чувствую, что сейчас рухнет потолок. Что-то надвигается. Что-то неизбежное.
— Мама? Ну пожалуйста! Что стряслось? Сегодня же день, о котором мы мечтали! Хватит плакать! Я не понимаю! Ты должна быть счастлива! Мы все должны! Почему ты плачешь? Скажи! Говори сейчас же! Я не могу больше ждать! Я схожу с ума!
И тут она выпаливает, задыхаясь:
— Как я могу радоваться? Как?! Если ты выходишь замуж!
Слова обрушиваются на меня, как удар под дых. Нет. Сначала я слышу их, но мозг отказывается воспринимать. Что? Выхожу замуж? За кого? За того парня? Что она несёт? Это шутка? Нет, она не шутит. Глаза серьёзные, безумные. В груди взрывается бомба. Я перестаю дышать. В глазах темнеет. Комната плывёт. Стены надвигаются на меня.
— Что... что? — голос срывается, я не узнаю его. — Кто выходит замуж? — спрашиваю, хотя уже знаю ответ. Нет! Бредит! Она бредит! Это стресс! Ей показалось! Давай, скажи, что пошутила! Скажи!
— Ты, — отвечает мама чётко и твёрдо.
Воздух кончился. Я не могу дышать. В голове — каша из мыслей: «Нет! Нет! Нет! Не может быть! Зачем? Почему? Я не хочу! Я не могу!
— Мама... мама, ты что несёшь? — я пячусь, натыкаюсь на кровать и падаю на неё. Руки дрожат. По спине бежит холодный пот. — Я не понимаю... зачем? Почему? Мы же только сегодня говорили о деньгах, об отце, а теперь... это! Нет! Ты с ума сошла! Ты не можешь так со мной! Я твоя дочь! Я не рабыня!
— Это правда. Я зашла, чтобы поговорить с тобой.
— НЕТ! — кричу я, и слёзы хлынули сами собой, горячим потоком. — Ты с ума сошла! Как? За что? Что за ужасная новость? За какие грехи? За что ты меня так наказываешь? Я ничего плохого не сделала! Я слушалась тебя! Я училась! Я помогала по дому! Чем я это заслужила? Скажи! Скажи мне в глаза!
— Джамиля, послушай меня, доченька! — она хватает меня за руку. — Помнишь, я рассказывала тебе про сына Салаха? Ну, того самого, про которого говорила?
— Да. Помню.
Я тогда сделала вид, что не слушаю, но запомнила каждое слово. Сын. Богатый. Умный. Красивый. Хорошая партия. Мама так мечтала об этом! А я думала: «Только не я, только не я, пусть он найдёт другую, пусть женится на ком угодно, только не на мне!» Но нет. Видимо, Аллах решил иначе. Или мама решила за Него.
— Да, и что с того? — голос предательски дрожит. Я уже знаю, что будет дальше. Но всё равно надеюсь на чудо.
— Так вот, он согласился сделать операцию твоему отцу. Но у них есть условие, доченька.
Условие. Конечно, условие. Богатые люди просто так ничего не делают. Они всегда ставят условия. Я — цена. Я — плата за жизнь отца. Господи, какой кошмар! Я стою на торгах, как овца! Меня продают! Родная мать продаёт меня! Как она может? Она же любит меня! Или нет? Она любит отца больше? Но разве можно сравнивать? Я её плоть и кровь! Я её дочь! Как она может торговаться мной? У неё есть сердце? Или оно превратилось в камень?
— Мама, я не хочу слушать этот бред, как в дешёвых книгах! — я вырываю руку и отодвигаюсь. В голове стучит: «Прячься! Закричи! Разбей окно! Пусть все услышат, что ты против! Ты не согласна! Ты не будешь рабыней! Ты не игрушка!»
— Доченька, умоляю! А вдруг твоего отца завтра не станет? Что тогда будет? Что мы будем делать?
— Мама, я против! Выдать дочь замуж без её согласия — это грех! Когда вы наконец это поймёте? Грех! Большой грех! Вы будете гореть в аду за это! Аллах не простит вас! И вы хотите спасти отца ценой моей жизни и вашей души?
— Но их дедушка перед смертью велел взять тебя в их семью! Они чтят твоего отца! Любят его, уважают! Они богаты! Что тебе ещё надо? — мама почти кричит, слёзы её душат.
— И что с того? Разве я бегаю за богатством? Я не хочу! Не хочу, слышишь? Оставь меня в покое! Уйди, пожалуйста! Оставь меня одну! Дай мне подумать! Дай мне привыкнуть к этой мысли! Если это вообще возможно!
— Джамиля, прошу тебя, согласись на этот брак! Я больше никогда ни о чём не попрошу! Сделай это ради отца! Ради того, кто тебя вырастил, обул, накормил, поставил на ноги! Ты его не жалеешь?
Жалею! Очень жалею! Я люблю его больше жизни! Но почему я должна платить за его жизнь своей? Почему нет другого выхода? Почему этот сын не нашёл себе другую женщину? Почему я? За что? Что я сделала не так? Может, я проклята? Может, это наказание за то, что я полюбила не того? За то, что осмелилась мечтать? За то, что хотела быть счастливой? Аллах, ты слышишь меня? Зачем ты испытываешь меня так жестоко? — Я задыхаюсь от этих мыслей, они не дают мне ни минуты покоя.
Я сижу и слушаю эту лекцию, но внутри пусто. Ничего не чувствую, кроме звенящей пустоты. Мне хочется ворваться в гостиную, подбежать к тому мужчине и закричать ему в лицо: «Я не единственная девушка на свете! Найди другую для своего никчёмного сына! Я не хочу! Я не буду! Вы не имеете права! Никто не имеет права решать за меня!»
Но я молчу. Я трусиха. Я боюсь. Боюсь, что мама права. Боюсь, что отец умрёт. Боюсь, что я буду винить себя всю жизнь. Боюсь, что не смогу жить с этим грузом. Но и с этим браком я не смогу жить! Я разорвусь! Я умру!
— Мама, не ставь меня перед таким выбором! — голос срывается на хрип. — Ты же знаешь, что я выберу отца! Ты знаешь! Зачем ты мучаешь меня? Зачем заставляешь меня произносить это вслух? Ты хочешь услышать моё согласие? Хорошо! Ты его услышишь! Но знай: ты убиваешь меня! Ты вырываешь моё сердце и бросаешь его под ноги этому человеку!
— Так ты согласна?
— Мама... я маленькая... я ничего не знаю... — я рыдаю ещё сильнее, плечи трясутся, слёзы заливают лицо, я захлёбываюсь ими. — Я не готова... я не хочу... но я люблю отца... я не могу его бросить... я должна... я должна... О Аллах, дай мне сил!
— Джамиля, ради Аллаха! — она ищет мой взгляд, но я прячу глаза. — Ради Всевышнего, посмотри на меня!
— Мама... нет... нет... нет... — шепчу я сквозь рыдания, но это уже неважно. Всё уже решено. Я сдалась. Я сломалась. Я больше не человек. Я товар. Я невеста. Я жертва...
— Значит, ты не любишь своего отца. Всё ясно с тобой, — отвечает она так эгоистично, так холодно, что я не могу поверить.
— ЛЮБЛЮ! ЛЮБЛЮ! КАК ТЫ МОЖЕШЬ ТАК ГОВОРИТЬ? ТЫ НЕ ВИДИШЬ, ЧТО Я РАЗРЫВАЮСЬ? ТЫ НЕ ЧУВСТВУЕШЬ МОЮ БОЛЬ? ТЫ ТОЛЬКО СВОЁ ВИДИШЬ! ТЫ МЕНЯ НЕ ЖАЛЕЕШЬ! ТЫ МЕНЯ ПРОДАЁШЬ! И ГОВОРИШЬ, ЧТО Я НЕ ЛЮБЛЮ ОТЦА? ДА Я УМИРАЮ ЗА НЕГО! Я ЖИЗНЬ СВОЮ ОТДАЮ! А ТЫ... ТЫ...
— ДА! ДА! Я СОГЛАСНА! ДОВОЛЬНА? ТЫ ЭТОГО ХОТЕЛА? ПОЛУЧИ! ЗАБИРАЙ МОЮ ЖИЗНЬ! ОНА ТВОЯ! ДЕЛАЙ ЧТО ХОЧЕШЬ! НО НЕ ГОВОРИ, ЧТО Я НЕ ЛЮБЛЮ ОТЦА! НЕ СМЕЙ! НИКОГДА!
— Тише, у нас гость, — одёргивает она меня и, не сказав больше ни слова, выходит. Только оборачивается уже в дверях: — Я скажу ему, что ты согласна.
Дверь закрывается. Щелчок замка. Я остаюсь одна. В полной тишине. Я падаю лицом в подушку и вою. Вой переходит в крик, крик — в хрип. Я больше не человек. Я пустая оболочка. Моя жизнь кончена. Ещё не начавшись...
...А где-то в глубине души, в самом тёмном углу, теплится крошечная искра: «Я ещё поборюсь. Я не сдамся. Я найду выход. Я сбегу. Я...» Но я слишком устала, чтобы додумать эту мысль. Глаза закрываются сами собой. Слёзы всё текут и текут, заливая подушку. И я проваливаюсь в чёрную, вязкую пустоту.