21 глава
Все вокруг словно сговорились, вынуждая меня принять эту новую реальность, подняться и двигаться дальше. Мы уезжаем. Уезжаем в Москву, потому что отцу срочно нужна сложная операция, и там, говорят, лучшие специалисты. Муслим уже купил билеты, наш рейс глубокой ночью. Но сейчас я здесь, в своей комнате, перед огромным, зияющим пустотой чемоданом. Я бездумно бросаю в него свои вещи. Никакой мысли, никакой системы, просто безразлистно бросаю одно за другим.
Скоро должна прийти Линда. Абсолютно, совершенно, если честно, ничего в этой жизни меня больше не радует.
Ни-че-го.
— Джамиля, ты собрала вещи? раздался голос матери, прозвучавший резко и требовательно.
— Собираю... — отвечаю я тихо, без какого-либо тона, безжизненно, словно оживший труп, от которого не осталось ничего, кроме оболочки.
Мама, не дождавшись ничего более, со звонким стуком закрывает дверь, будто выражая свое бессильное негодование, и я снова остаюсь одна в этом вакууме боли.
Пока я механически складывала эти ненужные мне теперь вещи, моя рука наткнулась на что-то мягкое и знакомое... Это была моя старая сумка, та самая, что я носила в школу с такой гордостью, с таким удовольствием. И именно с этой сумкой, крепко сжимая ее в руках, я пошла с ним на первое свидание...Наша первая встреча...
Внезапно, сквозь слезы, на моем лице появилась слабая, едва заметная улыбка.
Меня окутала нежная радость, и воспоминания хлынули потоком. Парень, о котором я мечтала, стал моим парнем. О чем еще могла я мечтать? Разве это не чудо, что он, тот, кого я считала недостижимым, просто так, вот так, стал моим?
Я помню шок, который испытала, когда впервые увидела его, того самого парня из моих ночных грез, о котором я думала до потери пульса, не смея даже Линде показать своих чувств. Это ни с чем не сравнимое чувство, когда ты стоишь, впервые, тайно, ждешь его, представляешь в мельчайших деталях, боишься, что он окажется совсем не таким, каким ты его вообразила. А потом ты оборачиваешься, и видишь, как навстречу тебе идет именно он, воплощение всех твоих тайных желаний. Это же настолько... настолько совершенно, настолько прекрасно...
Прекрасная история была у нас... поистине прекрасная. А теперь я сижу, словно глупая, плачу и улыбаюсь одновременно, вцепившись в эту старую сумку. Я беру ее, высыпаю на ладонь фотографии, которые лежат внутри. Выхожу в сад, к старому покосившемуся табурету. Беру спички. Сажусь. И сжигаю всё. Одну за другой, до тех пор, пока от них не останется лишь легкий серый пепел, уносимый ветром.
Как мама говорит: у меня должна быть жизнь по ее правилам. Отныне я делаю то, что она говорит. Так она велит. Но я не знаю... я растеряна, или я глупая, или я просто маленькая и ничего не понимаю. Не знаю я... но я очень, признаться, люблю этого человека на фотографиях, которые сжигаю. Я люблю его... Люблю... Вы понимаете это чувство, когда вы полностью полюбили человека, стали частью его, знаете, что он любит, каковы его слабые и сильные стороны, его родинки, его привычки, его смех? А теперь вам говорят отказаться от этого человека. Это значит забыть. Это значит ждать другого человека. Ждать просто, и снова влюбиться, как говорит мама, в сына Салаха, друга отца. Никогда!!! Никогда!!! — шепчу я себе, и этот шепот разрывает меня изнутри.
У меня была первая любовь. Первая симпатия. И это был только Ислам. И он всегда останется в моей памяти, как что-то светлое, чистое, нетронутое этой грязью.
Я поднимаюсь с табуретки, мои ноги шатаются, но я заставляю себя идти. Иду обратно к себе в комнату. Сажусь на кровать. Телефона у меня нет. Совсем нет. И от этого одиночество ощущается еще острее.
Я тут же провалилась в сон, глубокий и безмятежный. Внезапно меня охватил кошмар, настолько живой и реалистичный, что я чувствовала его всем своим существом, словно происходил он наяву.
Я стояла посреди комнаты, и передо мной, как грозное видение, возник он. Его лицо было искажено яростью и агрессией, которую я никогда прежде не видела, оно пугало меня до глубины души.
— Ладно, я уйду, оставлю тебя! — прорычал он, и эти слова, пронзили мое сердце. Он резко развернулся и так оглушительно хлопнул дверью, что я, не раздумывая, бросилась за ним. Но его уже не было. Он исчез, словно растворился в воздухе. Не чувствуя под собой ног, я надела тапочки и побежала куда глаза глядят. Вокруг меня мелькали фигуры каких-то старушек, а рядом с ними стояла Линда, моя кузина. Подбежав к ней, я задыхаясь спросила:
— Куда ушел Ислам? Ты не видела его?
Она ответила, немного нахмурившись:
— Он поехал покататься на машине, не знаю, куда именно, но он был очень зол.
В этот момент я резко распахнула глаза, вырвавшись из плена кошмара, и в ту же секунду с облегчением осознала: это был всего лишь сон! Иначе я бы просто не выдержала такой боли. Я судорожно вдыхала и выдыхала воздух, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце и вернуть себе способность нормально дышать.
Не успела я окончательно успокоить пульс, как дверь в мою комнату тихо скрипнула и открылась. На пороге появилась Линда.
— Джамиля, что с тобой? — встревоженно спросила она, едва взглянув на мое бледное, испуганное лицо. Она сделала несколько быстрых шагов к кровати. — Джамиля, как же я скучала по тебе! Она крепко, с теплотой обняла меня за плечи. Но я застыла, не в силах пошевелиться. Мои руки безжизненно висели вдоль тела, парализованные остатками ночного кошмара и тяжелыми мыслями.
— ДЖАМИЛЯ! Моя прекрасная девочка, да что с тобой такое? — Линда отстранилась и заглянула мне в глаза.
— Лин... да... Линда... — голос сорвался на шепот. Слезы, которые я так долго сдерживала, брызнули из глаз. Я наконец оттаяла и крепко, до боли, обняла кузину в ответ.
— Ну тихо, тихо, я здесь, я рядом, — ласково зашептала она, гладя меня по волосам. — Ты спала?
— Да... — всхлипнула я.
— Тебе приснился плохой сон?
— Да!
Линда попыталась аккуратно отстраниться, чтобы получше осмотреть меня, и ее взгляд упал на мои руки и плечи. На лице кузины отразился неподдельный шок. — Что это... что с твоим телом? Что произошло?
Я судорожно поправила одежду, пытаясь спрятать от ее проницательного взгляда темные кровоподтеки. Синяки. Плод материнского гнева и жестоких побоев. — Ничего, всё в порядке, — поспешно соврала я.
— Нет, Джамиля, что-то случилось. Ты сама не своя, вся испуганная... — Линда нежно провела ладонью по моей щеке, вглядываясь в черты лица.
— Правда, ничего страшного... — я через силу заставила себя улыбнуться, пытаясь показать, что полностью пришла в себя.
Линда тяжело вздохнула, решив пока не давить на меня, и перевела тему: — Ты хотя бы вещи приготовила? Там внизу все только об этом и говорят. Время поджимает, вам уже скоро нужно выходить. Мы ведь должны вместе поехать в аэропорт, проводить вас как следует.
В этот момент дверь снова приоткрылась, и в комнату заглянула маленькая девочка — Алия, дочка Линды.
— Мама... — тихо позвала она.
— Алия, выйди, пожалуйста. Не видишь, мы с тетей разговариваем? — строго, не терпящим возражений тоном приказала Линда.
— Пусть зайдет, — заступилась я за ребенка, протягивая к ней руки. — Иди сюда, малышка.
Алия шустро подбежала к нам и, довольно заулыбавшись, выпалила громко и без утайки: — Мама сегодня такая злая, потому что она беременна!
— Что?.. — от неожиданности я даже растерялась, переводя взгляд с маленькой племянницы на кузину.
Линда лишь смущенно и при этом как-то виновато кивнула, подтверждая слова дочери.
— Лии... Линда, ты реально... Ты серьезно беременна? — переспросила я, не веря собственным ушам. Из головы моментально вылетели все кошмары.
— Да... — тихо ответила она, и в ее глазах блеснули капли подступающих слез счастья.
Забыв о слабости, я вскочила с постели и подошла к зеркалу, а затем обернулась к кузине, едва сдерживая переполнявший меня восторг. — Линда! Боже, как я рада за тебя! Это же... это же такое огромное счастье!
— У меня будет сын, — с нежной улыбкой произнесла она. — Мы уже и имя выбрали.
— Какое? — с любопытством спросила я.
— Асад.
— Замечательное имя! Сильное, красивое, — я искренне улыбнулась ей.
Правда, эта улыбка далась мне с трудом: шрамы и синяки на теле отозвались ноющей болью, физически напоминая о том, в каком аду я нахожусь. Но я не хотела портить Линде ее момент.
— Алия, выходи в коридор, я сейчас приду, — обратилась Линда к дочери. Девочка не двинулась с места и протянула к матери свою маленькую белоснежную ладошку: — А ты телефон мне дашь?
— Ох, ну куда же без него! — притворно вздохнула Линда. Она достала смартфон и протянула дочери. — Возьми, но только чур в мой WhatsApp не заходить! — добавила она грозно, но скрыть материнскую мягкость в голосе ей не удалось.
Алия, получив желаемое, послушно вышла из комнаты и плотно закрыла за собой дверь. Линда посмотрела ей вслед, а затем повернулась ко мне: — Такие уж сейчас дети пошли... Ничего, кроме этих телефонов, не видят. Ты только не подумай, что я её сама так приучила, — с улыбкой оправдывалась она. — Она просто неисправима! Представляешь, недавно взяла и выставила мою фотографию мне в статус. А я в это время по дому шуршала, замученная вся, неприбранная. Потом беру телефон в руки, уставшая, а там куча сообщений от знакомых: «Ой, а ты видела, что за фото у тебя в статусе висит?». Я открываю — а там я... лицо какое-то глупое, растрепанная, просто ужас ходячий!
Мы одновременно не выдержали и звонко рассмеялись, на мгновение сбросив груз всех забот. Но смех быстро утих. Линда посмотрела на меня уже серьезно, с глубоким сочувствием: — Ладно, забудь, давай лучше о тебе поговорим. Джамиля... как твои дела? Как ты вообще справляешься?
— Очень плохо... — тихо начала я.
Мой взгляд заметался по комнате, цепляясь за мебель, стены, шторы — за что угодно, кроме лица кузины. Я прекрасно понимала: если я сейчас посмотрю ей прямо в глаза, то не выдержу, сломаюсь и разрыдаюсь в голос. А мне так хотелось казаться сильной.
— Джамиля, расскажи мне, что происходит? Когда мы успели стать такими чужими? — Линда подошла ближе, села рядом и нежно взяла меня за руку, поглаживая ладонь. — Мы ведь раньше всегда делились и радостями, и бедами. Твоя беда — это моя беда, а моя — твоя. Разве не это было нашим девизом, а?
Она всеми силами пыталась расшевелить меня, пробить эту глухую стену молчания. Но что я могла ей сказать? Как облечь в слова тот кошмар, в котором я жила? Рассказать о том, что родная мать поднимает на меня руку просто за то, что я посмела влюбиться? За то, что я поверила в это светлое чувство, а в ответ получила лишь жестокость, которая выжгла всё внутри, сделав меня холодной, замкнутой и абсолютно не наивной? Да, прежней наивной Джамили больше не существовало.
— Линда... — из глаз хлынули слезы, которые больше невозможно было удерживать внутри. Эмоции, копившиеся неделями, прорвали плотину.
Я не смогла закончить фразу, просто подалась вперед и уткнулась лицом в ее теплое, надежное плечо, содрогаясь от безмолвных рыданий.
— Я понимаю тебя, моя хорошая, всё понимаю... — тихо шептала Линда. Она обняла меня, укутывая своим теплом, и начала мягко, успокаивающе гладить по спине.
— Мне так плохо, Линда... Если бы ты только знала, как мне плохо... — захлебываясь слезами, прошептала я. Я не могу... не могу забыть его... Где я еще встречу такого? Такого достойного, такого религиозного, красивого парня? Где, Линда? — Я подняла на нее свои полные слез, молящие о спасении глаза, тщетно ища в них хоть какой-то ответ, хоть лучик надежды.
— Джамиля, родная, не плачь! — Линда крепче прижала меня к себе. — Разве ты не рабыня Аллаха, разве не Он источник любого успокоения для нашей души? Разве не Он, Всемогущий и Милосердный, способен облегчить любую боль? Он видит твое сердце, он поймет твою скорбь, и Он облегчит ее до такой степени, что однажды ты сама удивишься и скажешь себе: "Неужели я тогда плакала из-за этого? Это же был всего лишь пустяк".
— Я молилась, Линда, молилась за нас обоих... долго молилась, искренне просила Аллаха отдалить его от меня, если он не предначертан мне судьбой. Но... — Я снова всхлипнула, и горечь заполнила рот. — Но он все равно появляется! Звонит мне с разных номеров, ищет, находит... Как будто не слышит моих молитв или же не хочет их слышать.
— Джамиля, послушай, — голос Линды стал серьезным. — Я знаю только одно: вы сейчас уезжаете. Но если этот человек действительно любит тебя, если он искренне любил и уважал, он будет искать тебя везде, на краю света.
Ее слова, начали успокаивать мою измученную душу.
— Запомни, Джамиля, — продолжила Линда, крепко сжимая мою руку, — если человек любит, он проявляет это не пустыми словами, а поступками и действиями. Сказать "люблю" — это ведь так просто, это может каждый. Но когда он доказывает свою любовь делами, когда его поступки говорят красноречивее любых слов, только тогда ты по-настоящему осознаешь, насколько ты дорога для этого человека.
— Да... — прошептала я сквозь остатки слез, пытаясь их сдержать. Кажется, я уже достаточно промочила своим горем дорогое платье Линды. — Мне говорят забыть его, забыть всё, что связано с ним... Но как? Как я могу это сделать, Линда? Я его люблю, очень люблю. — Ты просто не понимаешь, как это сложно... Когда ты любишь кого-то так сильно, что готова отдать всё ради него, даже свою душу. Я не знаю, что со мной происходит... Я никогда раньше не испытывала таких чувств.
— Джами, милая, — Линда нежно погладила меня по голове, прижимая к себе. — Любовь — это не только чистая радость, это еще и огромные страдания, и горькие слезы, и, порой, бесконечное прощение. Но если ваша любовь истинна, если она подлинна, то любые трудности, любые преграды можно преодолеть, верь мне.
Я снова уткнулась лицом в плечо Линды, пытаясь заглушить новый приступ рыданий. — Я не могу его забыть, Линда... не могу смириться с мыслью, что мы уезжаем. Что я больше никогда не увижу его улыбки... той самой, одной-единственной, от которой мое сердце загоралось самым ярким светом. Он всегда был рядом, всегда поддерживал меня, даже когда я сама в себя не верила. Где я найду такого человека снова? Где, Линда? А что, если он женится на другой? Что, если он забудет обо мне навсегда, как будто меня и не было?
— Джами, — Линда обняла меня еще крепче. — Не плачь, пожалуйста... Ты заставляешь меня плакать вместе с тобой. Я просто не могу смотреть, как ты так страдаешь.
— Это так тяжело, Линда... — прошептала я. — Когда тебя заставляют отказаться от того, кого любишь всем сердцем, отказаться от счастья... Мама против, отец болен и переживает, брат Муслим злится... Все это так давит, так невыносимо тяжело перенести.
— Джамиля, послушай меня, — Линда слегка отстранилась, чтобы заглянуть мне в глаза. — Если его любовь к тебе истинна, если она выстрадана его сердцем, он будет бороться за тебя до последнего вздоха. Он пройдет через любые преграды, через непонимание, через боль и осуждение, лишь бы быть рядом с тобой. А если он дрогнет, если отступит перед трудностями, если предпочтет легкий путь и забудет о тебе... тогда, Джамиля, поверь мне, он просто не достоин ни одной твоей слезинки. Запомни это раз и навсегда: любовь мужчины проверяется не клятвами, а поступками, не обещаниями, а действиями. Если он действительно хочет быть с тобой, он найдет способ. Он перевернет мир, если потребуется!
И ты не должна плакать по ночам, Джамиля! Разве ты забыла, что ты рабыня Всевышнего? Разве не Он исцеляет самые глубокие наши раны? Посмотри на меня, Джамиля, — Линда взяла мое лицо в ладони, ее взгляд был проникновенным и теплым. — Всевышний посылает нам испытания не случайно. Каждое из них — это не наказание, а возможность стать сильнее, мудрее, ближе к Нему. Он испытывает нашу веру, нашу стойкость. И ты должна выстоять. Ты должна быть сильной. Поняла? Ты только верь. Верь в него, верь в себя, и, самое главное, верь в Аллаха. Он никогда не оставляет своих рабов в беде.
Я обняла Линду еще крепче, буквально вцепившись в нее. Как же долго я нуждалась в этой поддержке, в этой теплоте, в человеке, который просто выслушает, не осуждая...
Наша беседа была внезапно прервана. Дверь распахнулась, и в комнату вбежала маленькая Алия, дочка Линды. Она заливалась горючими слезами, и по ее заплаканному лицу было понятно, что случилось нечто «непоправимое».
— Мама! Мамочка! — навзрыд кричала девочка, вцепившись в подол платья Линды и отчаянно дергая его на себя. — Там... там какой-то негодяй! Он забрал мою куклу! Мама, сделай что-нибудь!
Линда, не теряя самообладания, ласково, но решительно присела перед дочерью: — Алия, перестань плакать, прошу тебя. Мы купим тебе новую куклу, лучше прежней. Иди, найди себе другую игру, иди к детям.
— Нет! Идем со мной, мама, сейчас же! — продолжала упрямо тянуть ее Алия, не желая сдаваться.
В этот самый момент в дверном проеме показалась фигура моей матери. Ее присутствие мгновенно изменило атмосферу в комнате. Она окинула нас холодным, проницательным взглядом.
— Джамиля, ты готова? — У нас полон дом гостей. Спускайся немедленно, нужно показаться людям и уделить им время. Ты мне сейчас очень нужна, не заставляй их ждать.
Я молча поднялась с постели, стараясь скрыть внутреннюю дрожь. В моей душе не было сил на протест. Я накинула платок, поправила одежду и, встретившись взглядом с Линдой, мы вышла из комнаты вслед за матерью. Дом действительно гудел, как разворошенный улей. В гостиной было полно людей, дальние родственники с маминой стороны, которых я видела впервые в жизни. Дети бегали, кричали, кто-то плакал, и этот нестройный шум эхом отдавался у меня в висках.
Я начала церемонно здороваться со всеми, обнимать родственников, которых едва знала. И каждая из женщин, стоило ей взглянуть на меня, тут же поджимала губы и качала головой: — Господи, Джамиля, как ты похудела! Что с тобой случилось? Ты же просто таешь на глазах!
Я не успела и рта открыть, как мама опередила меня. Она ответила за меня, отчетливо, нарочито громко, чтобы услышали все присутствующие: — Да что с ней? Ничего она не ест, у нынешних молодых девушек сейчас такая мода — сидеть на бесконечных диетах. Хотя, честное слово, ей это совершенно ни к чему!
Она легко и непринужденно рассмеялась, и женщины вокруг тут же подхватили этот смех, закивали головами, осыпая меня снисходительными улыбками. — Ох, молодежь! Хотят быть стройными моделями, вот и морят себя голодом, — защебетали они, глядя на меня с жалостливой усмешкой.
Я стояла и чувствовала, как внутри меня все холодеет от несправедливости. Мама могла бы сказать правду. Могла бы просто промолчать. Но она выбрала другой путь: она выставила меня в глазах этих людей недалекой, зацикленной на своей внешности глупышкой. Она специально подобрала слова так, чтобы принизить меня, сделать в глазах гостей капризной и незрелой девочкой.
В этот момент я поняла: меня не только лишают права на чувства, меня планомерно лишают права на голос. Мама одним своим «добрым» ответом превратила мою боль в каприз, а мою трагедию, в посмешище. Я опустила глаза, чтобы никто не увидел в них накопившейся горечи, и почувствовала, как внутри меня окончательно гаснет последняя искра надежды на понимание.