19 глава
Ислам.
19:20. Я возвращаюсь домой.
Глушу двигатель, и в наступившей тишине слышу, как громко я выдыхаю, будто только что задерживал дыхание целую вечность. Беру ключи из замка зажигания, и забираю телефон. Дом встречает меня тишиной, которая прямо давит. Пустота. Без отца тут совсем не то.
Закрываю за собой дверь, и щелчок замка разносится по пустым комнатам. На секунду замираю в прихожей. Смотрю на вешалку, где до сих пор висит отцовский старый плащ. Мать не убирает, то ли надеется, то ли просто не в силах снять. Я понимаю. Я тоже не могу заставить себя сесть на тот стул в гостиной, угловой, с продавленным сиденьем. Стоит только сесть — и я снова услышу его голос, его кашель, его «сынок, подай-ка чай». И это раздавит меня.
Поэтому я и пропадаю в спортзале каждый вечер. Тренировки стали моим лекарством, дешёвым, но единственным доступным. Железо не врёт. Оно не уходит, не умирает. Штанга либо поднимается, либо нет. Просто. Честно. Когда мышцы горят, а лёгкие вот-вот откажут, сердце ноет чуть меньше. Я научился этому за последние месяцы.
Я ставлю телефон на зарядку и включаю свет на кухне. Тут пусто, но идеально чисто. Остальные комнаты тонут в полумраке. Мама у себя, заперлась в своём горе. Она так и не оправляется после смерти отца, и я понимаю её, хотя это понимание горькое. После его ухода она поменялась: стала холодной, отстранённой, порой даже эгоистичной в своём горе. А ведь когда отец был жив, этот дом сиял, был наполнен её смехом, его объятиями, их разговорами. Сейчас же тут царит безразличная пустота, и каждый из нас тонет в ней по-своему.
Голод скручивает желудок. Я открываю холодильник, пробегаюсь взглядом по полкам. Мысли, впрочем, не только о еде.
Сегодня я купил новую сим-карту.
Очередную... Почему она сегодня так быстро сбежала, не сказав ни слова? Избегает? Или я ей противен? Эти вопросы роятся в голове, пока я стою у горячей плиты. Быстро разбиваю яйца в миску, взбиваю вилкой и выливаю на шипящую сковороду. Ставлю чайник, а сам сажусь за стол, беру телефон. Неуклюже, но настойчиво, пытаюсь активировать новый номер. Сколько их уже накопилось? Мама начинает беспокоиться, спрашивать, что я делаю с этими симками, не натворил ли глупостей, не бегу ли от кого-то. Но нет, это не так. Я ни от кого не бегу. Я просто ищу способ быть ближе к ней, к той, что так легко ускользает.
Как только экран телефона оживает, в кухню неслышно входит мама. Она выглядит уставшей, с опухшими глазами. Она беззвучно отодвигает стул, она садится напротив меня, её бледное, осунувшееся лицо кажется застывшим. — Сынок... — едва слышно, безжизненным голосом произнесла она. Положив исхудавшие руки на край стола, она тускло посмотрела на меня: — Сынок, как дела? Как день прошел?
Я тут же отложил телефон в сторону, подальше от себя. Было бы высшим проявлением неуважения залипать в экран, когда мать, пересиливая свое оцепенение, пытается поговорить со мной.
— Все хорошо. Ничего нового, как обычно. — тихо ответил я.
Мама тяжело, с надрывом вздохнула, глядя куда-то сквозь меня. — Ислам, я хочу поговорить с тобой. О важном.
— О чем?!
— Я хочу, чтобы ты женился, — выговорила она, и на ее лице не дрогнул ни один мускул. Всматриваясь в ее черты, я с пугающей отчетливостью увидел в них лицо покойного отца. Те же скулы, тот же разрез глаз. — Ты молчишь, ничего не говоришь об этом, — продолжила она, и ее голос наконец задрожал, срываясь. — Но ты ведь уже совсем взрослый мужчина. Посмотри вокруг... в этом доме пусто. Он совсем опустел с тех пор, как твоего отца не стало.
Слезы наконец брызнули из ее глаз, обнажая ту душевную бурю, которую она так долго сдерживала. Я смотрел на нее и понимал, как тяжело ей дается каждый прожитый день. Раньше, когда отец был рядом, она смеялась, шутила, порхала по дому. Теперь весь ее мир сузился до механического режима: встать, приготовить что-то на скорую руку, сделать намаз и снова уйти в спальню, уткнувшись в подушку.
Я молчу. Я в принципе не умею делиться чувствами, а уж говорить о девушке, которую люблю до безумия, до боли в груди — тем более.
— Скажи хоть что-нибудь, сынок, — умоляюще прошептала она сквозь рыдания, протягивая ко мне руки. — Подари нам хоть каплю счастья. Я так хочу невестку... Нет, даже не невестку, я хочу дочь. Чтобы разговаривать с ней, чтобы радоваться вместе! Чтобы делиться своими мыслями. Дашь мне испытать эти чувства?
Мама ищет моего ответа, но я не готов к такому разговору, потому что сам не знаю, что ответить. В моих мыслях всё слишком запутанно. — Мама, я не привык разговаривать с тобой на такие темы. И ты сама знаешь...
— Но я же твоя мать! — с внезапной силой настояла она, перебивая. — Родная мать, которая тебя родила. Кому еще ты откроешь душу, если не мне? Пожалуйста, Ислам...
Ее ладони накрыли мои пальцы. В этот момент я почувствовал себя как на приеме у психолога, уязвимым, загнанным в угол, вынужденным вытаскивать наружу то, что привык прятать за железными замками. Мама упрямо ждала откровения.
— Пожалуйста, Ислам, расскажи мне, у тебя есть отношения? — Она бросает взгляд на дверь. — Твоя сестра тоже хочет себе сестру, ты видишь, как она исхудала? Она ни с кем не разговаривает после его смерти.
Тут я сдаюсь. Кто устоит перед этими глазами, полными слёз и надежды, которые словно вытягивают из меня правду? — Да... есть одна девушка, — глухо выдохнул я, глядя на наши соединенные руки. — Но жениться я пока не собираюсь.
— Есть? — Её лицо озаряет первая за долгое время искренняя улыбка. — И чья она дочь?
— Давай не об этом! — говорю я, боясь поймать её взгляд.
— Я хочу знать, чья она дочь! Я хочу понять, кто её родители, может, я знаю их! Или не знаю!
— Она дочь очень религиозного человека, так что не переживай, мама, об этом!
— И кто этот... человек? У него есть фамилия? Имя?
— Даудов Магомед, — произношу я, понимая, что зашёл слишком далеко. Я хочу держать эти отношения в тайне, пока она сама не согласится на брак, пока не даст своё согласие.
— Даудов Магомед? Ее отец... — Мама была не просто восхищена, она сияла. — Сынок, ты очень хорошо выбрал девушку Прекрасный выбор у тебя, сынок! Прекрасный! Это очень религиозный человек, его почитают все! Он живет в Грозном, в этом же городе. Она тоже живет в этом городе. Я принимаю твой выбор. Но ты наверняка знаешь это... — начала она и вдруг замолчала, ее улыбка медленно угасла.
— Чего я не знаю? — спросил я.
Мама подняла на меня глаза, полные какой-то пугающей, тяжелой обреченности. — Даудова Магомеда увезли в больницу из-за инсульта.
Всё внутри словно ударило током. Не оборвалось, нет, скорее обострилось до предела. В тот же миг перед глазами вспыхнули картины сегодняшнего дня: наше свидание, её внезапная бледность, нервный взгляд, её поспешный уход без единого слова. Я мучительно перебирал в памяти наши разговоры, искал свою ошибку, винил себя в её странном поведении. А она, оказывается, несла эту ношу одна. Я резко встал, отодвигая стул с громким скрежетом, и схватил телефон со стола.
— Ты куда? — спросила мама, её голос дрогнул.
— Мне в мечеть надо, — выдавил я, силясь изобразить легкую улыбку, чтобы она не разгадала мой истинный порыв. Мне нужно было выбраться, и немедленно.
— А, хорошо. Тогда возвращайся быстро! И не вздумай никуда больше идти.
— Да куда я пойду, мама? И вообще, не переживай обо мне. Я взрослый, самостоятельный человек.
— Я просто боюсь за тебя, вдруг ты изменишься в худшую сторону. Вдруг... — она запнулась, не закончив фразу, её взгляд зацепился за меня, полный беспокойства.
— Мам, не думай о плохом! Всё хорошо, — я подошел, крепко обнял её. Она стояла в дверном проеме, провожая меня взглядом, который я чувствовал даже сквозь закрытую дверь.
Я вынул ключи из кармана, и спустя секунду машина завелась. Включил телефон — новая сим-карта тут же нашла сеть. Я направился к её дому, прокручивая в голове каждый поворот. Припарковался под старым деревом, в тени, где машину никто не заметит. Отсюда было видно её окно. Темно. Может, спит? Нет. Я знал точно, что сейчас ей не до сна. Номер её телефона отпечатался в памяти давно. Я набрал его. Гудки шли, один за другим.
Наконец, она взяла трубку.
— Джамиля? — спросил я, пытаясь удержать ровный тон.
В ответ, лишь прерывистое дыхание, тихие, заглушенные рыдания. Она плакала, и этот звук пронзил меня насквозь.
— Как ты? — снова спросил я, чтобы заставить её говорить, чтобы хоть как-то пробить эту стену горя.
— Хорошо, — её голос, едва слышный, предательски дрогнул.
— Джамиля, посмотри в окно, — сказал я, надеясь, что эта маленькая близость даст ей сил. Я хотел, чтобы она почувствовала: я здесь, я стал для неё щитом, готовым принять на себя эту ношу, эту невыносимую тяжесть, разрывающую её изнутри.
Через мгновение в окне мелькнул силуэт. Она стояла там, тонкая и беззащитная, а я, всматриваясь в темноту, пытался угадать выражение её лица, которое не могли осветить даже звезды.
На телефон пришло сообщение: «Ты что тут делаешь? Уходи!»
Я не отреагировал. — У тебя семейные проблемы? — задал я вопрос, глупее которого придумать было трудно. Конечно, это было лишним, не стоило касаться этой темы, бередить рану о её отце.
— Нет, — короткий, безэмоциональный ответ.
— Врешь, — напечатал я, без колебаний. Я всегда чувствовал её ложь. Она девушка, а девушки не любят казаться слабыми. Но я не любил, когда она пыталась быть сильной там, где её душа разрывалась на части. Когда можно было дать волю слезам, выпустить их. Когда можно быть слабой. Слабой рядом с мужчиной, который не осудит, но примет её боль и даст опору.
— Джамалька, не грусти, прошу. Всё будет хорошо, я знаю. Разве твои дела не в руках Аллаха? Как ты можешь сомневаться в Его поддержке? Поверь мне, Он никогда не оставляет Своих рабов, — я писал это с такой верой, с какой, наверное, никогда не говорил ни о чем другом.
Мы обменивались сообщениями, и я чувствовал, как время растягивается. Меня поражало её упорство. Столько боли, столько горя в один вечер, и всё равно она держится. Она не дает себе права на слабость, не дает волю эмоциям, которые, я уверен, сейчас сжигают её изнутри. Она, стихия, запертая в ледяной оправе. И я поклялся себе, что, чего бы это ни стоило, я научу её доверять не только Богу, но и мне.