18 глава
Мои дни не могут обернуться без беды. Это какая-то карма, честное слово. Едва лишь Всевышний дарует мне крупицу счастья, как вскоре она ускользает из рук, словно я недостойна этого благословения. Но все же, я уповаю на Его милость и Его предначертание, зная, что за каждой тягостью приходит облегчение.
И вот, наступил тот долгожданный и немного грустный день, когда я завершила свой курс швеи. В руках у меня теперь заветный сертификат, подтверждающий мои навыки, а рядом – несколько платьев, сшитых моими собственными руками, каждое из которых хранит частичку моего труда и стараний. Мы прощались с девушками, с которыми провели вместе столько времени, делили радости и трудности учебы. Все расходились по домам, их лица светились радостью и гордостью за свои достижения, но в глазах мелькала и легкая грусть оттого, что этот этап нашей жизни подошел к концу. Я же сидела с Заирой, моей верной подругой, в уютном кафе неподалеку от мастерской. Мы пили сок, наслаждаясь последними совместными мгновениями. Этот день был нашим прощальным, и мы решили отпраздновать наш успех , то, что мы смогли с честью завершить обучение, получить ценные знания и теперь умеем создавать красоту своими руками.
Внезапно мой телефон в сумке начал вибрировать, настойчиво и продолжительно. — Джамилка, у тебя телефон звонит, — проговорила Заира, с легкой улыбкой, используя свое привычное дразнящее прозвище. Я поспешно достала телефон, поднесла его к уху, инстинктивно отстранившись в дальний угол кафе, чтобы никто не слышал моего разговора. — Мама звонит, — бросила я Заире через плечо, пытаясь скрыть легкое замешательство. На экране высветился "Неизвестный абонент". Сердце почему-то ёкнуло. — Алло? — прошептала я в трубку, прислушиваясь.
В ответ – тишина.
— Кто это? Прошло несколько томительных секунд, прежде чем сквозь шум и отдаленные голоса людей я услышала его. Его голос. — Да, это я! — прозвучало отрывисто, на заднем плане шумела толпа, словно он находился где-то в оживленном месте. — Тебя совсем не слышно! — ответила я, напрягая слух. — Я потом перезвоню тебе, Ислам!
— Не надо! — его голос стал чуть громче, настойчивее. — Слышно меня очень даже хорошо! Я жду тебя. И тут же раздались короткие гудки. Он бросил трубку. Его голос... он был совсем не таким, как прежде. В нем чувствовалась какая-то странная нотка, нерешительность или, быть может, раздражение. Может быть, я что-то сделала не так? Я стояла в углу кафе, эти мысли вихрем кружились в голове, не давая покоя, словно я в чем-то провинилась перед ним, хотя и не понимала, в чем именно. Заира, заметив мою задумчивость и изменившееся выражение лица, подошла ближе. — Джамиля, все хорошо дома? — спросила она с искренним беспокойством.
— Да, все хорошо! — я поспешила ответить, натянув на лицо улыбку и разворачиваясь к ней. — Все просто отлично!
— Тогда пойдем, попьем чаю хотя бы! — предложила она, пытаясь развеять мою внезапную задумчивость.
— Я скоро лопну от сока, — ответила я, все еще стоя рядом с ней. — Мама зовет домой, нужна моя помощь.
— Ах, хорошо тогда! Ты домой? — Заира приподняла свои большие, выразительные глаза.
— К сожалению, да, — ответила я с легким сожалением. — Заира, мы обязательно должны быть на связи! Поняла?
— Да, конечно, хоть 24/7! — она рассмеялась.
— Точно! Если сейчас разойдемся, не думай, что мы с тобой больше не увидимся!
— Да не переживай, увидимся еще как! Я крепко обняла ее, чувствуя, как не хочется расставаться, оставлять ее одну.
— Да ничего страшного, — Заира закатила глаза, но тут же улыбнулась. — Я не одна, у меня еще свидание сегодня. И, кстати, — она бросила взгляд на наш стол, — я съем твой десертик.
— Да, конечно, хоть весь! — ответила я с улыбкой, схватила свою сумку и поспешила к выходу из кафе. Однако в последний момент мой взгляд упал на Заиру, и я заметила на её лице беспричинную, но такую заразительную улыбку. «Почему она смеётся? — подумала я. — Во мне что-то не так? Или, может быть, она просто восхищается мной?» — эти мысли вихрем пронеслись в голове.
Заира на прощание приветливо помахала мне рукой и продолжала улыбаться. Я в ответ тоже махнула ей, придерживая сумку, затем толкнула дверь и вышла на улицу.
"Я жду тебя" — эти слова Ислама эхом отдавались в моей голове. Где он ждет? И как? Словно он знает, где я и что я делаю... Эти мысли неотступно следовали за мной по пути домой. Наконец я свернула на самую тихую, самую уютную улицу в нашем районе. Именно здесь, под сенью старых деревьев, мы когда-то стояли с ним, делясь мыслями обо всем на свете. Если бы была другая дорога, я бы, наверное, выбрала ее, чтобы избежать этой встречи, чтобы не тревожить его сердце, или, быть может, свое собственное.
— Джамиля? — кто-то окликнул меня сзади, заставляя остановиться. Я медленно поворачиваюсь, и вижу его. Его карие глаза, которые я полюбила еще в августе, смотрят на меня. Ислам. Он замирает, его взгляд скользит по мне, останавливаясь на моем хиджабе. — Ты... — выдыхает он, словно не веря своим глазам. — Это ты? — его вопрос звучит скорее как утверждение, он снова смотрит мне прямо в глаза, пытаясь найти ответ.
— Да, а что? — отвечаю я, пытаясь сохранить спокойствие.
Он медленно поворачивается назад, словно нуждаясь в секунде, чтобы переварить увиденное, словно сомневаясь в реальности происходящего. — Ты покрылась? — шепчет он. — Это не сон?
— ...
— Ты покрылась? — повторил он, его голос звучал чуть тише, но не менее настойчиво, словно он все еще пытался осознать увиденное. — Или ты так ходишь просто, чтобы не привлекать лишнего внимания? Его взгляд внимательно изучал мой облик, пытаясь найти подтверждение или опровержение своим догадкам.
Я улыбнулась ему, чувствуя, как по щекам разливается легкий румянец. — Нет, я так не хожу просто так, — ответила я, покачивая головой то вверх, то вниз, чтобы каждый жест подтверждал искренность моих слов. — Я покрылась! Это мой выбор, Иншааллах. Мне хотелось, чтобы он поверил сразу, чтобы не возникало лишних вопросов и сомнений.
— Ты шутишь? — не отступал Ислам, его глаза широко распахнулись, в них читалось изумление, граничащее с недоверием. Он сделал небольшой шаг навстречу, словно желая убедиться, что я настоящая, что передо ним не мираж.
— Да нет же, не шучу я! — легкое негодование прозвучало в моем голосе. Я почувствовала себя задетой, словно мои слова не имели веса. — Я обижусь, если ты еще раз не поверишь мне! С этими словами я сделала шаг вперед, слегка отстраняясь от него. Зачем стоять и объясняться, словно оправдываясь за свой выбор, если он не готов принять его всерьез? Мое сердце подсказало, что мои убеждения не требуют доказательств.
— Не спеши ты так! — проговорил он, и я заметила, как он на мгновение запнулся, собираясь с мыслями. — Я просто... я просто восхищен тобой! Машааллах, до чего же ты красива!
Я же, скрестив руки на груди, позволила себе немного покапризничать, проверяя его искренность. — Я что, тогда была некрасивой? — спросила я, стараясь придать своему голосу оттенок мнимой обиды.
Он поспешно покачал головой, его глаза метались, и он быстро поправился. — Да нет, что ты! Не это я хотел сказать, Джамиля. Ты всегда была прекрасна, всегда! Но сейчас... сейчас ты стала еще лучше, еще чище. Ты сделала правильный выбор, поверь мне.
— Ну и как же я красивая? — снова задала я вопрос, теперь уже с легкой кокетливостью, пытаясь поймать его взгляд. Ислам же отвел глаза, его щеки слегка порозовели. Мои слова явно смутили его, и я внутренне улыбнулась. Это было приятно – видеть его таким застенчивым, уважающим границы.
— Ты у меня самая красивая, Джамиля, — сказал он, наконец, вновь поднимая на меня взгляд, но тут же опуская его чуть ниже, на мою покрытую голову. — Тебя не сравнить ни с кем, альхамдулиллях! Он улыбнулся, сохраняя почтительную дистанцию
— Спасибо, — ответила я. Так что ты хотел мне сказать? Я решила вернуться к причине его появления, понимая, что его слова о красоте, хоть и приятны, не были главным.
— Джамиля, помедли свой шаг, — попросил Ислам, его тон стал серьезным. — Мне нужно поговорить с тобой, это очень серьезный разговор.
— Так о чем же? — спросила я, и тут же, сделав паузу, чтобы сглотнуть неожиданно образовавшийся в горле ком стеснения, добавила, вспомнив недавний звонок. — И еще... Как ты узнал, что я в кафе сижу? Этот вопрос не давал мне покоя, ведь никто, кроме Заиры, не знал о наших планах.
Ислам махнул рукой, пытаясь отмахнуться от моего вопроса. — Давай не будем об этом, — начал он, но я не собиралась сдаваться.
— А ну доложи, кто сказал? — настаивала я.
Ислам улыбнулся, и на его лице промелькнуло нечто вроде нежности. — Да так... Ты ведь с моей кузиной сидела! — пояснил он, и я вспомнила ее. — Она сказала, написала точнее, что «наша невестка» сидит с ней. Они уже давно считают тебя своей невесткой, Джамиля. Его улыбка стала шире, но затем он вновь посерьезнел. — И нам, пожалуй, нужно принять меры.
— Какие меры еще? И еще, я не знала что она твоя кузина...
Ислам сделал глубокий вдох, словно собираясь с духом, и его взгляд стал решительным, проникающим до самой души. — Джамиля, я хочу жениться на тебе!
В голове пронеслось лишь одно ошеломленное «Как? Как это возможно?» Мое сердце замерло, а потом забилось с такой бешеной силой, что, казалось, оно готово вырваться из груди. Я украдкой взглянула на него — такой привлекательный, благородный, скромный. Мог бы найти любую красивую девушку, посвататься к ней по всем правилам, и она без колебаний согласилась бы. Но он выбрал меня. Меня, которую видел в разном состоянии: в домашнем виде, без прикрас, уставшую, растерянную, а порой , как мне казалось — даже нелепую и глупую. И всё равно он говорит такое.
В моем животе, словно по велению Всевышнего, вдруг вспорхнули тысячи бабочек, легкие и невесомые, наполняя меня до краев неизъяснимым счастьем. Не сон ли это? Не мираж ли, вызванный усталостью и недавним горем? Я боялась пошевелиться, боялась нарушить это хрупкое мгновение, вдруг оно растает. Я ничего не отвечала, лишь продолжала шагать рядом с ним, сохраняя на лице всю серьезность, на которую была способна, хотя внутри бушевал настоящий ураган чувств. Он, не дождавшись моего ответа, продолжил, спокойно, уверенно, с достоинством: — Я знаю, что для тебя открытые отношения до брака — это харам. И я понимаю, что ты бережёшь себя от этого, хранишь свою честь и веру, как велит Всевышний. И это лишь укрепляет моё уважение к тебе. Поэтому я прошу тебя лишь об одном: если ты согласишься стать моей женой, будь мне верна, как того требует ислам. А я, со своей стороны, буду оберегать тебя, поддерживать и никогда не предам доверие, иншааллах.
Он сделал короткую паузу, его глаза искали мои, словно спрашивая, помню ли я наши давние разговоры, те дни, когда я, обремененная семейными тяготами и страхом, открещивалась от любого упоминания о браке. В тот момент, казалось, что единственный путь к спасению — это бегство от всего мирского, от любых привязанностей, которые могли бы принести новую боль. — Разве не ты говорила мне когда-то, вспомни, что не желаешь замуж? — Его слова были лишены упрека, лишь легкое воспоминание о моих прошлых мыслях. — Ты говорила, что трудишься и ищешь уединения лишь ради того, чтобы избежать брачного союза, что это кажется тебе тяжким бременем. Я запомнил каждое твоё слово. И именно поэтому я не тороплю тебя. Я буду ждать столько, сколько потребуется. День, месяц, год — любое время, которое ты попросишь. Терпение — от имана, а я хочу проявить его ради тебя.
Он замолчал на мгновение, а затем добавил с лёгкой, едва заметной улыбкой:
— А когда придёт время, и ты дашь согласие — я пришлю к тебе своих людей, как это принято по Сунне нашего Пророка, мир ему и благословение Аллаха. С согласия твоих близких, с уважением к твоей семье и с именем Аллаха в начале каждого дела.
Мое сердце сжалось от его слов. Он помнил. Он не просто слышал, он слушал меня, он понимал мои страхи, мои прежние убеждения. Его готовность ждать, его приверженность Сунне, его спокойствие и уверенность — все это наполняло меня благоговением и глубокой благодарностью Аллаху за то, что Он послал мне такого человека в самый мрачный период моей жизни. Возможно, именно это и есть та самая награда, о которой говорится в Коране: после тяготы наступает облегчение. Ислам, с его терпением и благородством, казался мне не просто женихом, но даром небес, ответом на все мои мольбы.
Он быстро продолжил, не давая мне опомниться, пока я внимала каждому его слову, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Честно говоря, твоя воспитанность поразила меня с первого дня нашего знакомства. То, как ты смиренно опускала свой взор, твой стыдливый взгляд говорил о твоей истинной сути куда больше, чем любые слова. Таких девушек, как ты, Джамиля, очень мало в наше время. И я полюбил тебя такой, какая ты есть, со всеми твоими достоинствами и даже слабостями. И когда слезы затуманивали твои глаза, моя любовь к тебе лишь углублялась, превращаясь в нечто большее. Джамиля, выбор, бесспорно, за тобой, но знай – я женюсь на тебе, с дозволения Всевышнего. Моя любовь к тебе безмерна, и я не отрекусь от тебя, клянусь Аллахом.
Я стояла, пораженная его словами, не в силах вымолвить ни слова. Мое сердце металось между радостью и тревогой, ведь я знала, какой путь предстоит.
— Я не могу ничего сказать тебе, Ислам, — наконец произнесла я. — Не могу дать от себя какой-либо ответ прямо сейчас. Моя семья очень религиозная и строгая, и такой важный шаг требует их благословения и согласия. Я подняла на него глаза.
— Спасибо тебе за твои слова, за твою прямоту и за твое уважение к моим принципам. Знай, Ислам, мои чувства к тебе взаимны.
Он внимательно посмотрел на меня, и я заметила, как его кадык шевельнулся, выдавая внутреннее волнение. — Так ты будешь мне верна? — спросил он. — Я могу тебе доверять, Джамиля?
— Да, Ислам, — ответила я мягко. — Ты можешь доверять мне. Это честно, по милости Аллаха. Я вновь почувствовала себя обязанной объяснить ему, почему я так осторожна. — Для моей мамы любые отношения до брака — это харам, и я знаю, она оберегает меня от всего дурного, от того, что может принести грех и боль.
Ислам кивнул. — Да, точно. И знаешь, что я тебе скажу, Джамиля: твоя мать права! Она совершенно права, и я с этим согласен. Поэтому мы с тобой сделаем так, как твоя мать хочет, и как угодно Аллаху. Нам не стоило общаться так свободно без заключения брака. Мы еще не муж и жена.
В моих глазах заблестели слезы, но это были слезы понимания и облегчения. Это было правильное решение, хоть и болезненное. — Тогда давай прекратим наши отношения на какой-то срок? — спросила я, чувствуя себя немного глупо от этой формулировки, но глубоко внутри зная, что это лучшее решение. Это было единственным путем, чтобы не мучить себя, не искушать его, и оставаться чистыми в глазах Всевышнего.
Ислам без колебаний кивнул. — Да! Я согласен! — сказал он.
Мы шли рядом, и воздух вокруг нас, кажется, загустел от невысказанных слов. После его ошеломляющего предложения, тишина обрела вес, давя на плечи. Мне было не просто неловко, мне было стыдно. Не стыдно за себя в плохом смысле, а стыдно от того, что такой человек, благородный и достойный, вдруг обратил на меня свой взор, на меня, в столь неприглядном состоянии, с душой, израненной горем. Стыдно было от собственной робости, от неспособности выразить всю гамму чувств, что бушевали внутри. Мои щеки пылали, и я чувствовала, как кровь приливает к лицу, когда я вспоминала его слова, обещание ждать, желание прислать сватов по Сунне. Это было слишком много, слишком прекрасно, чтобы быть правдой.
Он, кажется, почувствовал мою растерянность. В поиске ниточки, которая могла бы вывести нас из этого неловкого молчания, он задал самый простой, самый детский вопрос, который мог прийти на ум:
— А у тебя есть мечта? Ну, какая-нибудь? Вот тебе самый детский вопрос, который у меня только появился к тебе сейчас.
Я невольно улыбнулась. — Да, есть. — Мой голос прозвучал тихо, почти шепотом. — А разве есть люди без них? — Я подняла на него взгляд.
Он поймал мой взгляд, и его глаза заблестели. — Могу ли я узнать, о чем мечтает самая прекрасная девушка, которую я знаю? — Его слова, сказанные с такой нежностью, заставили меня опустить взгляд, чувствуя, как жар приливает к щекам уже с удвоенной силой. Прекрасная? Он действительно так думает? Я почувствовала себя маленькой девочкой, которую хвалят, и она не знает, куда деть свои раскрасневшиеся от смущения щеки.
— Да, есть. — начала я, и тут же осеклась, слова застряли в горле. Как рассказать ему о чем-то настолько личном, настолько сокровенном, что даже самой казалось давно забытой детской глупостью?
Он терпеливо ждал, затем, видя мое замешательство, мягко подтолкнул: — Так ты должна сказать мне об этом, Джамиля. Ведь мечты существуют для того, чтобы о них говорили.
— Почему? — почти прошептала я, подняв голову. — Если я скажу, то оно не сбудется!
Он вдруг улыбнулся — той смущённой, чуть виноватой улыбкой, от которой у меня что-то ёкнуло внутри. — А если не скажешь, — тихо проговорил он, — тогда как я исполню твою мечту?
— И? — он прищурился.
— Так я люблю дождь, и ну... как сказать тебе... я люблю бегать под дождем босиком... у себя дома. На полу... — Я запнулась, чувствуя, как моя щеки еще больше краснеют. — Это такая глупая мечта... вроде бы...
Ислам слушал внимательно, его выражение лица менялось, когда он представлял эту картину. — Очень даже интересно, Джамиля. Но очень даже, как сказать, ну, заболеешь с одной стороны.
— Да нет, я не болею, когда так делаю. — Я покачала головой. — Я говорю тебе о своей детской мечте, Ислам. Я же теперь взрослая, я давно забыла об этом, это просто воспоминание из далекого прошлого. А у тебя какая? У тебя есть что-то такое, о чем ты мечтаешь?
Он поднял взгляд к небу, которое начинало затягиваться легкой дымкой, предвещающей вечер.
— Я хочу, чтобы начался дождь. — Просто сказал он.
Мои глаза расширились от удивления.
— Ты... ты тоже любишь дождь?! — выдохнула я с таким удивлением, будто он признался мне в чём-то невероятном.
— Нет, — он покачал головой и посмотрел на меня с какой-то странной нежностью. — Ты неправильно поняла.
— А что тогда? Я не... не поняла?
— Я хочу, чтобы начался дождь, чтобы ты исполнила свою детскую мечту. — Он сделал паузу, а затем добавил, чуть смущаясь. — И бегала... босиком...
Осознание обрушилось на меня, как холодный душ, но этот «душ» был полон такого тепла и заботы, что я едва не расплакалась. Он не просто спрашивал, он хотел подарить мне это мгновение, эту детскую радость.
— А-а-а, ты об этом... — только и смогла выдохнуть я, пряча улыбку в воротник куртки. — Это же глупости. Детские глупости.
— А я хочу увидеть своими глазами, — сказал он твёрдо.
— Не дождёшься, — фыркнула я, чувствуя, что краснею до корней волос.
Он помолчал, потом проговорил, глядя куда-то вдаль: — Я, например, очень люблю, когда в воскресенье идёт дождь. Как-то больше чувствуешь уют.
Я оглянулась на него, пораженная глубиной и красотой фразы.
— Красивые слова. Сам придумал?
Он усмехнулся. — Это не мои слова, Джамиля, а слова Ремарка! Ты не читала его «Три товарища»?
Моя улыбка тут же померкла. — Нет, времени особо нет, читать. — начала я, и тут же вспомнила что-то. — Постой! Ты же говорил, что не читаешь, вообще! Почему скрываешь это? А? Разве не хорошо быть книголюбом?
Он тут же отвел взгляд. — Давай не об этом, Джамиля. — Он вздохнул. — В Чечне не всегда принимают парней, которые читают книги, их считают... ну, изгоями. Слишком чувствительными, оторванными от реальности..
Я нахмурилась, чувствуя несправедливость этих слов. — А может, не все так считают! — возразила я, глядя на него прямо. — Ты ошибаешься, Ислам, даже очень. На самом деле, такие люди многим нравятся. Те, кто ищет знания, кто развивается, они притягивают, а не отталкивают.
— Регулярное чтение, как и спорт, формирует привычку побеждать лень. — Доложил он. — Поэтому читаю. Независимо от того, кто что думает.
Мы разговаривали так, словно были давними друзьями, почти братом и сестрой, делясь своими сокровенными мыслями, своими «подростковыми» проблемами, которые, казалось, преследовали нас и во взрослой жизни. Я видела в нем отражение себя — такую же чувствительную душу, скрывающую свои глубины от мира, такого же искателя истины и красоты. А он, я чувствовала, видел то же самое во мне. Это удивительно, это редкое и бесценное сокровище, которое начинало расцветать посреди обломков моего старого мира.
Когда мы стояли вместе, по нашей улице медленно проезжал автомобиль моего старшего брата Муслима. Я мельком взглянула на машину, думая, что за рулём сидит кто-то чужой. Но рядом с братом я увидела пожилого мужчину, а на заднем сиденье угадывались силуэты молодых парней. В тот миг наши взгляды встретились — его глаза, злые и строгие, пронзили меня насквозь. В эту секунду я поняла: всё кончено. Моя жизнь, какой я её знала, рухнула. Вы не представляете, насколько он суров. Земля ушла из-под моих ног. Мне хотелось закричать на Ислама, стоявшего напротив, но в чём он был виноват?
— Ислам! — выдохнула я, и глаза мои мгновенно наполнились слезами. — Я так и знала, что рано или поздно это случится. Знала, что брат узнает, а если он узнает, то и мама тоже. Сколько сил я вложила, чтобы наладить с ней отношения, сколько усилий, чтобы вернуть её доверие! А теперь? Что теперь будет? Что она скажет, когда услышит от Муслима упрёки, жалобы на меня?
Я видела, что напугала Ислама. Его лицо побледнело, в глазах застыла тревога.
— Что случилось, Джамиля? — спросил он растерянно.
Но я, задыхаясь от рыданий, бросилась бежать вверх по улице. Я бежала и плакала навзрыд, не в силах остановиться. Слёзы застилали глаза, мир вокруг расплывался.
У порога я остановилась и увидела, что машины брата во дворе нет. Значит, он ещё не вернулся. Я вытерла лицо, пытаясь унять дрожь, чтобы мама не заметила моего состояния, не догадалась о причине слёз.
Быстро войдя в дом, я переоделась и замерла посреди комнаты. В голове стучала одна мысль: «Телефон! Он проверит телефон!» Я схватила мобильник и, не колеблясь, удалила номер Ислама, стёрла все наши сообщения, все следы. Чутьё подсказывало: Муслим обязательно сделает это. Я металась по комнате из угла в угол. Внутри всё горело. Один-единственный вопрос терзал меня: как теперь смотреть брату в глаза? Как сесть с ним за один стол? Как пересекаться в коридоре, заниматься домашними делами, зная, что он видел меня с чужим парнем? Стыд сжигал меня изнутри. Я чувствовала себя раздавленной, опустошённой. Сидя на кровати, я считала минуты, глядя на свой сертификат, лежавший рядом, — свидетельство моих трудов, которое теперь казалось насмешкой.
Вдруг во дворе послышался звук подъезжающей машины. Сердце пропустило удар. Брат вернулся.
— Мама! — его крик разнёсся по дому, долетев даже до моей комнаты. Я вздрогнула, слёзы снова потекли по щекам — на этот раз от страха, который сковал всё тело. Я распахнула дверь и, спрятавшись за перилами, взглянула на первый этаж.
— Что случилось, Муслим? Что стряслось? — мама выбежала навстречу, её голос дрожал от испуга. Кто бы не испугался, услышав такой злобный, резкий крик? Я никогда в жизни не слышала у брата подобного тона.
— Что случилось, почему ты злишься? — мама попыталась подойти к нему, успокоить, но Муслим, бросив телефон на стол, грубо отмахнулся.
— Скажи хоть что-нибудь! Скажи! — мать не отступала, пытаясь достучаться до него. — Я разве не спрашиваю? Сколько можно молчать?
Наконец Муслим заговорил, и голос его звучал ледяным спокойствием, которое пугало больше, чем крик:
— Позови её. Позови сюда — и я скажу.
— Кого? Кого позвать? У тебя жар? Температура? — мама в недоумении засыпала его вопросами. — Кого позвать, кто у нас?
— Позови свою дочь! — чётко, громко и раздельно произнёс брат, давая понять, что речь идёт обо мне.
— Джамиля! Спускайся быстро! — скомандовала мама, подняв голову и увидев меня наверху. Я замерла. Ноги стали ватными, сердце колотилось где-то в горле. Жар охватил всё тело, щёки залились румянцем, в горле пересохло. Но я должна была довести это дело до конца. Должна. Я тут же спустилась вниз. Не поднимая глаз, стояла и ждала своей участи. Ждала пощёчины — от мамы или от брата. Сегодня это должно было случиться. Я слишком далеко зашла, ослушалась. Я заслужила это. Заслужила.
Муслим сделал глоток воды. На его лице застыли злость и агрессия, которых я, слышите, никогда в жизни не видела — чтобы я не говорила, но испугаться было невозможно.
— Так она тут. — мамин голос сорвался на истошный, надрывный вопль. — Говорите обе! Что случилось?! Что?! — Она металась между нами, умоляла, требовала, а потом резко развернулась ко мне, и её голос превратился в хлыст: — Ты чего плачешь?! Что ты опять натворила?! ГОВОРИ!
Она вцепилась в меня мёртвой хваткой, пальцы впились в плечо до боли, но я вырвалась, отшатнулась, будто от змеи. Еле-еле держала себя в руках. Я еле держала себя в руках, всё внутри дрожало, тряслось, готовое рассыпаться в любой момент.
— Что она сделала? Что сделала?
— Что она сделала? — Муслим усмехнулся — и от этой усмешки мне стало дурно. — Ничего, мама. Ты сама виновата, стыд тебе на голову. — Мы с отцом с утра до ночи халяль ищем, работаем в поту лица, а ты позволяешь ей стоять на углу нашей улицы, как последней блуднице, на свидании с каким-то наджисом? Это ты её дома учишь? Ты отвечаешь перед Аллахом за неё!
Мама медленно поднесла ладони к лицу. Её глаза округлились — огромные, полные такого шока, как будто земля ушла из-под ног. А потом — одна слеза. Тяжёлая, горькая, хрустальная. Вторая. Она не вытирала их. Она просто опустила голову, сломленная, раздавленная. И мне не хотелось на это смотреть. Мне хотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, испариться.
— Что?... Что-о? Как?! — лепетала мама, хватая ртом воздух. — Ты... ты что, сынок... говоришь?! Ради Аллаха, скажи...
— Отпусти меня, мама! — рявкнул Муслим, отшвыривая её руку, как надоевшую муху.
— Что слышала — то и слышала! Я со стыда сгорел, когда Ибрагим на неё посмотрел и заметил её там! Он старый мужчина, друг отца! Что он теперь подумает? Что он скажет?! Даже мои друзья — они что подумали, а?! Он с отвращением дёрнул плечом, освобождаясь от маминых рук.
— ЭТО ПОЗОР! — заорал он так, что стёкла задрожали. — ПОЗОР ДЛЯ НАС! — и выплюнул это слово мне прямо в лицо.
Мать взвилась следом, как подброшенная огнём.
— БЕССТЫЖАЯ ТВАРЬ! БЕССТЫЖАЯ ДЕВЧОНКА! — визжала она, захлёбываясь слезами. — КАК ТЕБЕ НЕ СТЫДНО?! КАК?!
ОТВЕЧАЙ! Я ради этого растила тебя, ради того, чтобы ты бегала по свиданиям и позорила наш дом?! — Она обессиленно опустилась на стул, обхватив голову руками, и разрыдалась так, словно из нее выходила сама жизнь. — Я этого боялась... каждой клеточкой души чувствовала, что беда придет именно отсюда. Твой отец — человек глубоко верующий, он годами наставляет людей, живет по совести, а ты? Что ты натворила?! Ты хоть понимаешь, какой позор ложится на его седые волосы? Завтра люди в мечети будут тыкать в него пальцем: «Смотри, мол, как ходит дочь того самого праведника!» Ты этого хочешь? Хочешь стать причиной его унижения?
У меня перехватило дыхание. В комнате стало душно, словно
Муслим замер, только желваки ходили ходуном, и дышал он тяжело, как загнанный зверь.
Мама, довольно! — произнес брат. — Лучше бы ты учила ее должным образом, тогда и стыда этого сейчас не было бы.
— А разве я не учила её? — мать вскинула руку, указывая на меня дрожащим пальцем. — Посмотри на нее! Ее будто подменили... это больше не наша дочь. Она ходит, забыв про страх перед Аллахом, забыв про честь семьи!
В этот момент скрипнула входная дверь. На пороге показался отец. Он держался за косяк, его дыхание было тяжелым, прерывистым, а лицо приобрело пугающий, пепельно-серый оттенок. Он смотрел на нас.
Мать вскрикнула и бросилась к нему: — Почему ты встал?! Тебе же нельзя волноваться!
— Хватит... — прошептал отец, едва ворочая языком. — Скажите мне... что здесь происходит?
Муслим, не сдерживая ярости, сорвался: — Ничего бы не случилось, если бы ты, мама, лучше следила за этой девицей! Она ведет себя так, будто в этом доме нет ни закона, ни отца!
— Я... я не хотела... — пролепетала я, чувствуя, как слезы застилают глаза.
Молчи, когда взрослые говорят! — Муслим надвигался на меня, словно разъяренный зверь. Я начала пятиться, натыкаясь на край стола. — Не подходи ко мне... — едва слышно попросила я.
— Молчать! Стыда у тебя нет, бесстыдница!В следующую секунду резкая боль вспыхнула на моей щеке — удар был сильным, неожиданным. Я охнула, но он ударил снова.
Глаза отца в ужасе округлились, он начал оседать на пол, пытаясь что-то сказать, но из его уст вырвался лишь хрип. — Муслим, остановись! — мать вцепилась в рукав брата, пытаясь оттянуть его от меня. — Она твоя сестра! Сын, остановись, ты убьешь её!
Но брат был словно в бреду. — Соседи услышат... — прошептал отец, и его голос сорвался на крик, который тут же сменился глухим звуком падения. Он рухнул на пол, тяжело дыша. — Соседи... позор... люди узнают... — его веки медленно сомкнулись, и он затих.
— О Аллах! О Господь мой, что же ты наделал! — мать с диким криком бросилась к мужу, пытаясь привести его в чувство.
— Отец! — Муслим мгновенно остыл, его лицо исказилось от испуга. Он опустился на колени, подкладывая свои руки под голову отца. — Мама, что с ним?! Что?!
— Хватит кричать! Воды! Быстро принеси воды! — мать рыдала, растирая отцу виски. — Что ты стоишь, как истукан?! Нравится тебе, что ли, смотреть, как отец умирает?!
Я тут же очнулась. Как нравится? Как мне может нравиться, если мой отец рухнул на пол вот так — без сознания, бледный, не открывает глаза? Если я боюсь, что он сейчас умрёт, а я останусь виноватой на всю жизнь?
Я метнулась на кухню, схватила стакан, налила воды и быстро отдала маме.
Мать выхватила стакан, а потом посмотрела на меня — с такой ненавистью, что у меня сердце оборвалось. — Это все из-за тебя! Убирайся! С глаз моих долой, чтобы я тебя не видела! — крикнула она, отталкивая меня.
Я бросилась в свою комнату. Муслим бросил мне вслед: «Я с тобой еще разберусь», но я уже не слышала его. Я рухнула на постель, захлебываясь рыданиями. Боль в теле была ничем по сравнению с той невыносимой душевной мукой, что разрывала меня изнутри. Через несколько минут во дворе взвыла сирена скорой помощи. Я, задыхаясь, подбежала к окну и сквозь пелену слез увидела, как отца на носилках грузят в машину. Мать и Муслим запрыгнули в свою машину и умчались следом.
А я... что же я? Я была как «тварь дрожащая», как сказала мама, «бесстыжая», недостойная любви, человек, у которого ничего не получается. Не сдержав равновесия, я снова рухнула на колени, и из груди вырвался такой громкий, такой отчаянный плач, что казалось, еще мгновение — и я задохнусь в собственном горе. В чем моя вина? В чем, Всевышний? За что Ты испытываешь меня так жестоко? Почему другие люди могут влюбляться, расставаться мирно, строить свою жизнь, а в нашем доме царят эти невыносимые, варварские законы? Почему такая жестокость? Почему? Я начала бить себя по лицу, пытаясь заглушить невыносимую душевную боль физической. Каждый удар отдавался новой волной отчаяния. Глаза распухли так, что казалось, вот-вот лопнут, но слезы продолжали течь, обжигая щеки. Сначала я рыдала в подушку, пытаясь заглушить стоны, потом сползла на молитвенный коврик, прижимая к нему лицо. Поднимая дрожащие руки к небесам, я шептала мольбу, дуа, в которой слились весь мой страх и надежда: — «О Аллах, Создатель небес и земли, сделай так, чтобы отец выжил! Ибо, клянусь, если он умрёт, я не пощажу себя в этом горе! Верни ему здоровье, Господь! О Аллах, я умоляю Тебя — укрепи то, что разбито в нашей семье. Смягчи сердца моей матери и брата. О Господь, укрепи мой иман. Если я разбила сердце кому-то — даже не ведая того — сделай этого человека самым счастливым из Твоих творений. Искупи мою вину его улыбкой».
Я снова вспомнила его. Те самые карие глаза — до жути живые, они не выходят из моей головы. Словно прикованы к моим зрачкам. Где бы я ни была, что бы ни делала, передо мной стоит он. Я чувствую: это — моя судьба.
«О Аллах, если он предопределён мне, если ещё до моего рождения Ты уже соединил наши нити, то сделай так, чтобы мы были вместе, — шепчу я сквозь спазмы в горле. — А если он не для меня... О Всезнающий, если он принесёт лишь смирну и горечь, то лиши меня его памяти. Вырви его из сердца, даже если это разорвёт меня изнутри. А его сделай самым счастливым из Твоих рабов. Самым любимым».
Я рыдала уже без голоса. Слёзы текли рекой, смачивая коврик. Я просто уставилась в одну точку на стене, прижав руки к груди, сжимая кулаки — так сильно, что ногти впивались в лад. Взяв с полки Коран, я открыла его, и слова Всевышнего, медленно проникая в сознание, начали приносить утешение. Строки, казалось, обволакивали душу, и после чтения Корана мне действительно стало немного легче, словно с плеч упал тяжелый груз.
Внезапно раздался звонок телефона. Он назойливо, требовательно вибрировал. Я, словно сумасшедший человек, ничего не замечала, продолжая сидеть, погруженная в свои мысли. Но звонок не прекращался, снова и снова требуя внимания. Наконец, я поднялась, подошла к столику и взяла трубку. На экране высветилось «Неизвестный абонент».
— Джамиля... — услышала я его голос. Я ничего не отвечала, просто слушала, боясь, что любой звук разрушит эту хрупкую связь.
— Джамиля, как ты? — повторил он, и в его голосе прозвучала явная тревога.
— Хорошо, — ответила я, но мой голос дрожал так сильно, что выдавал меня с потрохами. Он точно понял, что все далеко не «хорошо».
— Джамиля, посмотри в окно!
Я, словно на пружинах, вскочила с места и бросилась к окну. Внизу, под нашим домом, стояла его машина. Самого Ислама я не видела, он, видимо, прятался за раскидистым деревом, чтобы не привлекать внимания. Я тут же набрала сообщение: «Ты что тут делаешь? Уходи!» Ответ пришел моментально: «Нет, я знал, что тебе плохо, поэтому и приехал». «Уходи, мама сейчас придет», — написала я, чувствуя, как в груди все сжимается от страха. «У тебя семейные проблемы?» — пришел следующий вопрос. «Нет», — солгала я. «Врешь», — короткий и безошибочный ответ, который, увы, был чистой правдой.
— Джамалька, не грусти, прошу. Все будет хорошо, я знаю. — Разве твои дела не в руках Аллаха? Как ты можешь вообще сомневаться в Его поддержке? И грустить? Поверь мне, Он никогда не оставляет Своих рабов.
Я лишь глухо вздохнула. В груди все еще клокотала боль, слова мамы и брата звенели в ушах, а образ отца, бездыханно лежащего на полу, стоял перед глазами. Как он может говорить что все хорошо, когда мой мир только что рухнул?
— Все хорошо, — сухо пишу я в ответ, хотя каждый палец налился тяжестью. Я подхожу к окну, осторожно приоткрываю его и вдыхаю прохладный ночной воздух. Он кажется таким чистым, таким свежим, но внутри меня все так же бушует ураган. Ничего не хорошо. Те же боли, те же свежие раны от недавнего удара брата, то самое пронзительное чувство одиночества, когда, кажется, весь мир отвернулся. Это все переполняет мою душу до краев, раздражает до жути, до такой степени, что я не знаю, куда себя деть, как сбежать от этой удушающей тоски.
— Это ложь, Джамиля. — Его сообщение приходит почти мгновенно, словно он читает мои мысли. — Я же знаю, какая ты. Ты ранимая девушка, чувствительная. Поэтому будь собой, не притворяйся. Тебе не нужно быть сильной ради меня. Просто дыши. Я здесь, под твоим окном. Просто дай мне знать, что ты там, что ты жива.
Я читаю эти слова, и что-то внутри меня оттаивает. Он видит меня насквозь. Видит мою слабость, мою боль, и не осуждает. Слезы снова подступают, но теперь это не слезы отчаяния, а скорее, слезы непонятного облегчения. Я не могу ответить. Что сказать? Как выразить весь этот хаос, что творится внутри?
Не дождавшись ответа, он снова пишет: — Тебе лучше? Просто кивни мне, если ты меня видишь. Мне важно знать, что ты в порядке. Хоть сколько-нибудь в порядке.
Я молчу. Он так близко, а между нами целая пропасть из моей боли и запретов. Я стою у окна, пытаясь разглядеть его фигуру в тени дерева, но не могу. Только его машина видна, тускло отсвечивающая в темноте.
Тем временем, минарет соседней мечети огласил призыв к последнему намазу — иша. Я машинально посмотрела на часы: время летело незаметно, пока я тонула в своих мучениях.
— Джамиля, время иша. Сделай намаз. А я пойду в мечеть, помолюсь за тебя. Пусть Аллах облегчит твое положение. И ты сделай намаз, потом постарайся поспать. Я боюсь, что тебя кто-то увидит. Закрой окно, пожалуйста.
Я вдруг осознаю, что его присутствие здесь, под моим окном, рискованно для него, для меня, для нашей репутации. Он беспокоится, чтобы меня не увидели, чтобы не дали лишнего повода для пересудов. И его напоминание о намазе, о том, что это лучшее лекарство, проникает прямо в сердце. Я тут же, без колебаний, закрыла окно, словно ограждаясь от внешнего мира и погружаясь в свой внутренний. Отложив телефон, я пошла совершать омовение. Ислам был прав. Намаз — это лучшее лекарство. Единственное, что сейчас может принести хоть какое-то облегчение и укрепить мой дух.