16 глава
Дверь со скрипом поддалась, впуская меня в прохладную тишину дома. Время здесь застыло, наслоившись серой пылью на старую мебель. Я внесла тяжелые сумки, поставив их с глухим стуком, от которого по пустому коридору прокатилось эхо. Мама вышла из комнаты, не глядя на меня. Взгляд её скользил где-то над плечом, мимо, будто я была досадной помехой в её внутреннем монологе.
— Джамиля, приготовь суп, — бросила она, не сбавляя шага.
— Хорошо, — голос вышел приглушенным, и я поспешила скрыться в своей комнате, чтобы переодеться. Едва переступив порог, я остановилась как вкопанная. Воздух в комнате был плотным от затхлости, а каждый предмет, от книжной полки до старого комода, был укрыт толстым слоем пыли, которая казалась седой паутиной. Мои глаза невольно расширились, а на губах сам собой проступил нервный выдох.
На кухне воцарилась тишина, нарушаемая лишь негромким журчанием воды в раковине и слабым ароматом лука. Я сосредоточилась на нарезке овощей, пытаясь отогнать давящее чувство одиночества. В дверном проеме кухни появился отец. Его движения были замедленными, едва заметными, словно каждый шаг давался ему с трудом. Он подошел к крану, наполнил стакан водой, и его пальцы — тонкие, с проступающими венами, едва заметно дрожали, когда он поднес воду к губам. Ни слова. Ни взгляда. Только медленные, тяжелые глотки.
— Отец, ты... как себя чувствуешь? — я рискнула, обернувшись к нему. Он лишь слабо качнул головой, его взгляд был устремлен в пустоту за окном.
Затем, не произнеся ни звука, он медленно, почти волоча ноги, побрел прочь, и каждый шлепок его домашних тапочек глухо отдавался в тишине. Я сжала нож в руке, чувствуя, как в груди разливается едкая боль. Он так исхудал. Болезнь, должно быть, съедала его изнутри, несмотря на то, что врачи в Москве говорили об операции. Он так и не поехал. Скоро, иншаАллах, будут деньги, — отчаянно пыталась я убедить себя.
Когда ароматный суп был готов, я разлила его по тарелкам. Тишина кухни стала еще более острой. Я позвала их, раз, другой, затем еще раз, но никто не отозвался. Ни Муслим, ни мама, ни отец. Словно в трансе, я пошла совершать омовение, а затем расстелила молитвенный коврик в своей комнате. Что с ними? Почему никто не разговаривает? — мысли роились в голове, но я старалась подавить их, придумывая тысячу оправданий. Отец болен, это понятно. Но мама? И Муслим? Они, наверное, просто устали, может, вчера что-то случилось. Я заставляла себя верить в эти слова, чтобы не дать тревоге поглотить себя. В намазе я воздела руки, ощущая в каждом слове мольбы к Аллаху отчаянную надежду: "О Аллах, дай исцеление моему отцу, убереги его от страданий, наполни его сердце покоем. Пусть наш дом вновь обретет счастье".
После молитвы я медленно свернула коврик. Когда я вернулась на кухню, мама сидела за столом, склонившись над телефоном. Ее лицо освещалось холодным светом экрана, и она выглядела на удивление оживленной, погруженной в свои мысли.
Когда я вернулась на кухню, мама сидела за столом, впившись взглядом в экран телефона. Лицо её было напряженным, но оживленным — совсем другой человек.
— Мама? Что-то случилось? — я остановилась, опираясь на спинку стула напротив.
Она подняла на меня взгляд, ее брови слегка нахмурились. — А что, по-твоему, должно было случиться?
— Я не знаю, — я почувствовала, как внутри поднимается волна раздражения. — Вот ты и скажи. Вы сегодня такие странные. И где Муслим? Почему он не поел?
— Да ничего, — она отмахнулась, вновь опуская взгляд на телефон. — Садись. Мне нужно с тобой поговорить кое о чем.
Я взяла стул и села напротив.
— Джамиля...
— Да? — я старалась, чтобы голос не выдал моей нервозности.
— Джамиля, я записала тебя на курсы швеи!Будешь учиться шить, а потом сможешь дома платья на заказ мастерить. Я почувствовала, как внутри все похолодело. Мои пальцы с силой вцепились в деревянную столешницу. — Ну мама... у меня ведь нет никакого интереса к шитью.
— Твой отец не хочет, чтобы ты где-то училась. Он хочет для тебя что-то... полезное.
— Но почему именно швея? — я пыталась сохранить спокойствие, хотя внутри уже все кипело. — Есть ведь столько других профессий!
— Да, есть, — она снова отмахнулась, как от назойливой мухи. — Но послушай меня, Джамиля. Если ты выйдешь замуж, тебе, скорее всего, не позволят работать. Так зачем тратить родительские деньги на бесполезное обучение?
Я почувствовала, как моя челюсть сжалась.
— Ва, мама! Может быть, я найду мужа, который позволит мне учиться и реализовать себя!
— Не найдешь, — голос мамы прозвучал с откровенным пренебрежением, обрывая мои слова на полуслове. Она медленно покачала головой, словно я была наивным ребенком, не понимающим истинного положения вещей. — Хватит говорить попусту такие вещи, Джамиля. Сегодня мать Ахмеда вышла на связь, спросила, повзрослела ли их дочь. О тебе говорила, фото твое просила. Эти слова обрушились на меня, как холодный душ. Упоминание имени Ахмеда вызвало волну тошноты, а идея о том, что моя мать так бесцеремонно обсуждает мою жизнь и внешность с кем-то, тем более с ними, заставила кровь закипеть. Я почувствовала, как внутри все заклокотало, но усилием воли сдержала рвущиеся наружу эмоции. Лицо мамы было непроницаемо, гордо, ни один мускул не дрогнул, словно она была высечена из камня.
— Мама, ради Аллаха, хватит об этом человеке! — мой голос прозвучал резче, чем я ожидала. — Не смей отправлять ему мое фото! Я не выйду за него замуж!
Мама лишь фыркнула, скрестив руки на груди, и ее взгляд стал жестким. — Они против того, чтобы ты работала в будущем. Ахмед — стоматолог, он хорошо зарабатывает. Что тебе еще нужно? Деньги будут в доме, покой. Разве этого недостаточно?
— Мне нужна спокойная жизнь, мама! — я выкрикнула это, и каждое слово было пропитано такой болью и отчаянием, что я едва не захлебнулась. Внутри все пылало, но я отчаянно пыталась донести до нее главное: Я не выйду за него замуж, потому что я его не люблю! Это мой выбор, моя жизнь! Не ты будешь с ним жить, а я! Разве это не моя жизнь?! — эти невысказанные мысли бились в висках, но произнести их полностью, внятно, я не могла.
Мама снисходительно улыбнулась, и эта улыбка была настолько высокомерной, что вызвала у меня лишь приступ бешенства. Она словно читала мои мысли и насмехалась над ними. — Да у тебя и так лучшая жизнь! Лежишь себе дома, в телефоне копаешься, что тут сложного? — Ее взгляд скользнул по мне с откровенным презрением. — Мы в твои годы с утра до ночи на поле гнули спины, трудились, чтобы хоть что-то заработать! А тебе даже за богатого выйти не хочется! Тогда, знаешь, как трудно было найти такого — богатого, да еще и религиозного! А сейчас... — Она сделала паузу... — Сейчас девушкам ничего не нужно, все на блюдечке! Разве тебе надоело жить в покое? Разве у тебя нет спокойной жизни?
Я почувствовала, как по вискам ударяет пульс, а щеки горят от стыда и ярости.
— Мама, не говори мне о замужестве с человеком, которого я не хочу даже слушать! — Я едва не задыхалась от обиды.
— Я не хочу слушать об этом мерзком человеке, который мне отвратителен! — Я чувствовала, как лицо наливается кровью, словно меня прямо сейчас, сию минуту, насильно отдавали замуж. — Не ты будешь с ним жить, а я! Я! Я должна сделать выбор! Когда же ты это поймешь?! Когда?!
Мама нахмурилась, и ее улыбка исчезла.
— Ты сейчас говоришь глупости, Джамиля. Я что, работаю? — Она снова указала на себя. — Хотя я и училась до замужества! Мне тоже не позволили работать, не позволили учиться дальше! — Ее голос наполнился сталью. — Поэтому ты будешь учиться на швею.
Я резко поднялась, и стул с грохотом отлетел назад, царапая пол. Внутри меня все звенело от подавленной ярости, от бессилия и гнева. — Делай что хочешь! — выкрикнула я, и мой голос дрогнул, несмотря на все усилия. — Но я туда не пойду! Вы зря тратите свои... так называемые драгоценные деньги!
Мама тоже вскочила, ее лицо пошло пятнами, а глаза сузились до щелочек, в которых горел холодный огонь. — Ты сейчас маленькая, Джамиля. Ты просто не понимаешь. Учеба для девушки – это все зря, муж будет обеспечивать тебя!
— А твой муж? — Мой голос, вопреки всему, прозвучал резко и больно. — Мой отец... он показал тебе свои деньги, мама? Показал? Она сделала резкий, почти агрессивный шаг ко мне, ее плечи дрожали от подступившей злости, а руки впились в край стола.
— Хватит! Не смей переходить на такие темы! — Ее голос сорвался на визг. — Альхамдулиллах, мы живем счастливо! Дышим, еда есть, что тебе еще надо?!
— Мне нужна справедливость, мама! — Я почти плакала, но слезы отчаянно удерживала внутри. — Я не говорю, что хочу учиться в университете прямо сейчас, но я хочу справедливости! Я говорю правду, а ты меня ругаешь!
Мама, с покрасневшим лицом, указала пальцем в сторону моей комнаты. — Не лезь в наши отношения с отцом! — Не лезь! Иди к себе!
— Я не лезу, мама! — Я сделала шаг навстречу, не отводя от нее взгляда.
— Просто ты сама сказала, что учеба девушке не нужна! Что меня обеспечит мой муж! А тебе тоже не дали учиться, но ты не видишь вообще никаких денег отца! Ты ходишь в одном и том же! Разве это справедливо?!
— Джамиля, молчи! Молчи, говорю я! — Мама бросилась ко мне, ее глаза горели ледяной яростью. Она схватила меня за локоть, сжимая пальцы до боли. — Откуда у тебя такой характер появился? Это так тебя твой парень бывший научил, да?! А? Слова ударили пощечиной. Внутри меня что-то оборвалось. — Мама, не говори о том, что прошло! — Я вырвала руку, чувствуя, как горячая волна стыда и обиды захлестывает меня. — Ради Аллаха, ты мне мать или враг?! Ее губы скривились, а дыхание было прерывистым. — Я, наоборот, желаю тебе лучшего! Дома сидеть и шить платья, зарабатывать деньги — это для тебя так сложно, да?! Сложно?!
— Не сложно! — выкрикнула я, отступая назад. — Не сложно! Отдай меня куда хочешь! С этими словами я развернулась и почти бегом бросилась к себе в комнату. Дверь захлопнулась за мной, заглушая последние слова, а я рухнула на пол, сотрясаясь от беззвучных, душащих слез.
Почему же так происходит в моей жизни? Почему я чувствую себя не человеком, а лишь вещью, которую передают из рук в руки, словно бездушный товар? В детстве я искренне верила, что разговоры наших родителей, шутливые подмигивания Ахмеда и его матери о нашей будущей свадьбе, когда я вырасту, — это всего лишь невинные забавы. Я думала, что это шутка, наивная детская игра! Если бы это было всего лишь шуткой, я была бы самым счастливым ребенком на свете. Но сейчас, задыхаясь от боли, уткнувшись лицом в подушку, я чувствую, как сквозь нее просачиваются горячие, обжигающие слезы. Почему я должна идти по стопам своей матери, по пути, который, как мне кажется, привел ее к тихому отчаянию?
«Почему? Почему? Почему?» — эти вопросы пульсируют в моей голове, отдаваясь глухим эхом в каждом ударе сердца. Почему мое отношение с мамой падает на самое дно. Почему она стала такой холодной, такой отстраненной? Я ведь сказала ей правду, только правду! Я вижу ее каждый день, вижу, как она медленно, день за днем, дает себе стареть, увядать. Даже когда мы вместе ходили по магазинам, она с какой-то обреченной твердостью говорила, что купит только черное платье, что оно практичнее, уместнее. На самый светлый праздник Ураза-Байрам, когда я умоляла ее выбрать что-то яркое, радостное, она все равно надела черное. То, что мама мне говорит, совершенно не сходится с тем, что я вижу. Она утверждает, что счастлива, но где же оно, ее счастье? Я вижу только усталые морщинки вокруг ее глаз, застывшую тоску в глубине зрачков. А потом она еще и ругает меня, спрашивает, откуда у меня такой «дурацкий» характер. Откуда же? Неужели она не видит, что он от отца? От человека, которого, при этом, все уважают, ценят в обществе, а мне его характер ставят в вину. Почему мужчин так возвышают, почему им позволено все, а девушки должны быть всего лишь домохозяйками, бросив свое обучение, свои мечты? Этот вопрос терзает меня, выворачивает душу наизнанку.
Я смотрю в окно, на бледный диск луны, пробивающийся сквозь облака, и перед глазами всплывает тот давний случай. Мне было всего шесть лет, я училась в первом классе, и по вечерам, сидя на полу, старательно выводила буквы в своей азбубуке. А из соседней комнаты доносились обрывки ссоры отца и матери. Слова, которые врезались в память, были такими острыми, такими обидными, что и сейчас, спустя годы, они отзываются болью.
— Замолчи! — кричал отец. Мама, дерзкая и отчаянная, перечила ему прямо в лицо, не отступая ни на шаг. А он, словно стремясь добить ее, нанес самый жестокий удар:
— Я сейчас отправлю тебя домой с вещами, и будешь себе искать третье замужество! — Он знал, что до него мама была замужем один раз, и вот так взял и просто нанес ей удар, расковырял рану ее прошлого.
Как долго мама плакала потом, беззвучно, сжимая губы, чтобы никто не услышал ее горя. И как долго я ходила в школу испуганной, прячась от чужих глаз, словно на мне лежала вина за тот взрослый, непонятный мне мир, полный обид и боли.