15 глава
Утро в селе никогда не бывает тихим, и я, честно говоря, к этому никак не могу привыкнуть. Мой глубокий сон был безжалостно разрушен надрывным кукареканьем бабиных куриц. Петух, словно чувствуя личную неприязнь ко мне, орал прямо под окном, с каждым разом повышая тон, будто хотел вытрясти из меня остатки сновидений. Я натянула одеяло на голову, пытаясь спрятаться от этого настойчивого шума, но тщетно. Сдавшись, я с досадой откинула постель.
Приведя себя в порядок, быстро закрутив волосы в небрежный пучок и сунув ноги в огромные шлепанцы, — я вышла во двор. Бабушки нигде не было.
Во дворе было свежо. Почти сразу я наткнулась на Ашуру. Она медленно шла по тропинке, едва удерживая в руках тяжелое ведро, полное парного молока. Видно было, что ноша для неё почти непосильна, ведро то и дело опасно кренилось, грозя выплеснуть свое драгоценное содержимое.
— Ашура! — окликнула я её, едва сдерживая зевоту. — Как ты?
Она остановилась, тяжело дыша, и поправила сползающий платок. — Да так, нормально, потихоньку... Справилась, — ответила она, перехватывая ведро поудобнее. — Ты уже проснулась? Пойдем чаю пить? Ты будешь со мной?
— Конечно, буду, — кивнула я, потирая сонные глаза. — А где бабушка? Я её не вижу.
Ашура кивнула в сторону старого, покосившегося сарая: — Она там, Зулай доит.
— Что? — я удивленно округлила глаза, окончательно проснувшись.
Ашура усмехнулась, заметив моё замешательство: — Да это она так корову свою называет! Бабушка всех их по именам величает. Эту — Зулай, а ту, вторую, — Маржан.
Любопытство взяло верх, и я направилась к сараю. Приоткрыв тяжелую, скрипучую дверь, я остановилась на пороге, завороженная этой картиной.
Бабушка сидела на низком табурете, прижавшись лбом к теплому, крепкому боку коровы. На ней был простенький ситцевый халат в мелкий горошек и платок, давно полинявший от постоянных стирок. Лицо бабушки, покрытое сетью глубоких морщин, светилось таким невероятным, тихим спокойствием, что казалось, будто она сейчас пребывает в молитвенном созерцании. Зулай, в свою очередь, лишь изредка тяжело вздыхала и мерно жевала сено, абсолютно доверяя своей хозяйке. Натруженные руки бабушки с узловатыми пальцами и загрубевшей от тяжкого труда кожей двигались удивительно ловко, почти нежно. Она ритмично сжимала теплые соски вымени, и первые струйки молока с резким, звонким «клинь-клинь» ударяли в сухое дно ведра. Через минуту звук изменился: когда дно скрылось под слоем белой жидкости, раздалось бархатистое шуршание. Молоко прибывало, и над краями ведра начала расти пышная, кружевная шапка сладковатой пены. Я осторожно подошла ближе, стараясь не спугнуть это таинство. Удушливый запах хлева ударил в нос, и я невольно поморщилась, задаваясь вопросом: как она может проводить здесь столько времени и не замечать этого?
— Бабушка, — позвала я чуть громче, чтобы она услышала меня за шумом своих дел. — Бабушка, справляешься?
Она не подняла головы, будучи целиком поглощенной процессом. — Ашура? — отозвалась она, даже не глядя в мою сторону.
— Нет, это я, Джамиля, — улыбнулась я.
— А-а, Джамиля... ты уже проснулась? А я тут... — она осеклась и тут же строго прикрикнула на корову: — А ну-ка, стой смирно! Не вертись! — а затем, выдохнув, добавила, обращаясь ко мне: — Покушала уже?
— Нет, — ответила я, глядя на её раскрасневшееся лицо, на котором проступил легкий румянец от работы.
— Не стой здесь, иди в дом! — скомандовала она, снова погружаясь в привычный ритм.
Я послушно вышла, невольно улыбаясь. Вернувшись в дом, я первым делом перекусила, а затем принялась за уборку. Ашура, как всегда, оказалась рядом. Я часто удивляюсь, какая она замечательная девочка: ей всего тринадцать, но она куда расторопнее и быстрее меня. То там что-то поправит, то здесь подметет, будто везде успевает в одно и то же время. «МашаАллах», — прошептала я тихо, стараясь не сглазить её усердие. У неё, конечно, есть телефон, но я ни разу не видела, чтобы она «залипала» в нем, тратя время впустую.
***
Эти дни пролетели незаметно, оставив после себя ощущение первозданной чистоты. Здесь, вдали от бесконечных уведомлений, шумных городов и фальшивых масок, время течет иначе по сельским меркам, неторопливо и размеренно. Никаких будильников, только естественный ритм природы, и никакой суеты. Сейчас, сидя в тишине сельского дома, я считаю минуты. Через час приедет мама. Пора возвращаться в родной город, там меня ждут совсем другие заботы. Отец болен, и я нужна маме. Она героически тянет на себе все хозяйство: стирку, готовку, уборку, и ей не под силу справиться в одиночку. Когда я уезжала к бабушке, отец был полон сил, а теперь... жизнь внезапно подтолкнула меня к взрослению.
До прихода мамы остается около часа, и я погружаюсь в воспоминания. В руках у меня телефон, предмет, который здесь, в селе, казался чем-то чужеродным. Мне нужно очистить наш чат с Исламом, пока мама не проверила мой смартфон. Но пальцы медлят, замирая над экраном.
Я смотрю на фотографии, сделанные здесь. Странное совпадение, мы познакомились в августе, и сейчас снова этот месяц, только год уже другой. Я ловила себя на том, что приукрашивала правду перед Ашурой, говоря, что мы знакомы одиннадцать месяцев, хотя на самом деле это время исчисляется годами. Еще вчера я была беспечной школьницей, а сегодня, восемнадцатилетняя девушка. Бабушка до сих пор уверена, что мне семнадцать, и в этом есть какая-то детская радость, оставаться для нее «маленькой».
Перед глазами всплывают картинки нашего сельского лета. Помню тот день, когда петухи бабушки умудрились выпорхнуть из сарая и устроили настоящий переполох по всей улице. Мы с Ашурой, подолы платьев в пыли, носились за ними, как угорелые, пытаясь поймать эту пернатую ораву. А он стоял в сторонке. Он смотрел на нас, сложив руки на груди, и в уголках его глаз играла добрая, понимающая улыбка. Он молча помогал нам загонять «беглецов» в убежище, пока бабушка хлопотала по своим делам. Когда мы, запыхавшиеся и сбившиеся с ног, наконец загнали всех птиц обратно, бабушка, увидев наши испуганные лица, звонко рассмеялась: — И зачем вы так старались? Я их специально выпускаю, им же размяться надо, свежий воздух полезен! Мы с Ашурой переглянулись и начали хохотать так, что до слез.
Конечно, я многому здесь научилась, хотя едва ли эти навыки пригодятся мне в городе. Например, дойка коровы. Бабушка настояла, усадила меня на табурет, почти силой вложила пальцы на вымя. Это был настоящий бой с характером! И стоило мне, вытирая пот со лба, потянуться за полным ведром молока, как корова Зулай, будто специально, с грацией балерины поставила копыто прямо в ведро. Белая жидкость разлилась, превращая пол в молочную реку. Бабушка тогда всплеснула руками: — Эх ты, дурка большая! Уходи отсюда, только задницу зря просидела, никакой пользы! Я оттуда пулей выскочила, чуть не лопнув от смеха, а она еще долго что-то там бубнила.
А тот случай с Исламом? Бабушка как раз собиралась в гости к сестре, посидеть на скамейке, погрызть семечки в ожидании вечернего намаза Иша. Мы шли с ней втроем по пыльной дороге, и тут рядом затормозила машина. Ислам. Бабушка, даже не смутившись, окинула его таким критическим взглядом, будто проводила строгий кастинг: — Что за прическа у тебя такая? Стричься надо, волосы отросли, как у девки! Я замерла, умоляюще глядя на бабушку, боясь, что ему станет неловко. Но она не унималась: — Да еще и лицом не вышел, — отрезала она. — Вот сосед, что сено по утрам возит — тот парень статный, красивый!
Я чуть под землю не провалилась. Тот мужчина, о котором говорила бабушка, годился мне в отцы, но у неё на этот счет были свои, сугубо сельские представления о «мужской красоте». Ислам позже писал мне в чате, подшучивая: «Как мне завоевать сердце твоей бабушки?», а я уверяла его, что она просто не в духе...
***
Мама и Муслим, мой старший брат, наконец-то показались на пороге. Сердце ёкнуло, вот и всё, прощай, лето. Я быстро схватила свой объёмный, набитый до отказа пакет с вещами, которые почему-то всегда казались тяжелее на отъезде, и выскочила во двор. Там уже ждали бабушка и Ашура. Моя двоюродная сестрёнка стояла рядом с бабулей, совсем крошечная в старой, видавшей виды бабушкиной куртке, которая была ей жутко велика. Рукава болтались почти до колен, а Ашура выглядела как маленький, потерянный воробушек.
Я подошла к бабушке, чтобы обнять её, но мама уже крепко прижимала к себе свою мать. Что-то шептала ей на ухо, а бабушка лишь гладила её по волосам. Потом подошёл Муслим, он обнял бабушку крепко, по-мужски, но всё равно с такой нежностью.
Бабушка, наконец, отстранилась от мамы и, чуть откинув голову, посмотрела на нас всех с притворной строгостью, которая быстро сменилась задорным смешком. — Ну всё, увозите свою Джамилю! — воскликнула она, махнув рукой.
— Да, забираем, — тихо ответила мама.
Бабушка повернулась ко мне, взяла мои руки в свои тёплые, морщинистые ладони.
— Хорошая девочка моя, — проговорила она, и глаза её светились такой любовью.
— Так хорошо было с тобой здесь, внученька! Приезжай ещё.
— Спасибо, ба, — только и смогла выдавить я, чувствуя, как ком подступает к горлу.
— А вот, держи! — Бабушка вдруг оживилась, и Ашура, словно по команде, вынырнула из-за её спины с двумя банками.
— Компот вишнёвый, и варенье клубничное. Пусть напомнит тебе о лете, когда скучно будет.
Я осторожно взяла банки, ощущая их приятную тяжесть, и в последний раз крепко-крепко обняла бабушку. Вдохнула знакомый запах её дома, который всегда ассоциировался у меня с безмятежностью. Попрощавшись с Ашурой, которая лишь застенчиво улыбнулась и махнула мне рукой, и с бабулей, чей силуэт я провожала взглядом до самого конца, я наконец-то села в машину. Дверь закрылась с глухим стуком, отрезая меня от всего, что я так полюбила за эти дни.
Муслим уже сидел за рулём, мама устроилась рядом, на переднем сиденье. Её обычно оживлённое лицо сейчас казалось немного бледным, взгляд был устремлён вперёд, в бесконечную даль дороги. Ни привычных шуток, ни громких разговоров. Я почувствовала, что её хорошее настроение куда-то испарилось. "Неужели я одна тут с настроением?" — мелькнула у меня мысль, и тут же стало стыдно. Стоило вспомнить об отце, и моя лёгкость медленно начала таять, уступая место той же давящей тяжести, что чувствовалась в маме. Муслим, словно почувствовав моё состояние, поймал мой взгляд в зеркале заднего вида. Его глаза были сочувствующими, но я тут же отвернулась, уставившись в окно, притворяясь, что ничего не замечаю.
В салоне повисла тишина, только мотор мягко гудел. Мы медленно ехали в сторону города, останавливаясь на каждом светофоре.