11 глава
Свежесть раннего утра ласкает мои веки, когда я пробуждаюсь ото сна. Подъем в школу, это всегда небольшое испытание, особенно после вчерашнего дня. Приходится вставать рано, ведь накануне, после теплого семейного чаепития у дяди, усталость навалилась такой волной, что я едва успела совершить омовение и укутаться в одеяло. Интересно, я одна такая, что после любых общественных встреч, даже самых приятных, возвращаюсь домой настолько обессиленной, что словно боюсь саму себя? Это похоже на то, как человек, совершенно измотанный, приходит домой, и после совершения намаза, всем своим существом валится в постель, не слыша ни стуков, ни криков. Я сплю так крепко, что мама шутливо говорит, будто меня не разбудить, даже если, не дай Аллах, кто-то уйдет из жизни. И, к сожалению, она права.
Быстро приняв прохладный душ, который дарует телу бодрость, я облачаюсь в свои вещи. Бережно беру сумочку, и уже на выходе, стараясь не разбудить мирно спящую маму, едва касаюсь губ помадой. Тихонько прикрыв за собой дверь, я выхожу в новый день.
Шагая по направлению к школе, я достаю телефон. Стоит мне включить его, как экран озаряется множеством сообщений – все от него. Мое сердце невольно ускоряет свой ритм. Я с трепетом начинаю читать. Он пишет, что придет сегодня. И это прекрасно! Слава Аллаху, сегодня я особенно чувствую себя красивой. Бывает, что раз в месяц наступает такой день, когда девушке нравится в себе абсолютно всё, когда она чувствует себя в гармонии со своим отражением. Сегодня именно такой день, и я благодарна Всевышнему за это чувство легкости и уверенности.
В школе царит обычная суета. Звонки, смех, перешептывания – всё смешивается в привычный гул. Я сижу рядом с Жарадат, моей одноклассницей. Жарадат – очень хорошая девушка, с глубоким иманом. Недавно она приняла решение покрыться хиджабом, и я не перестаю ею восхищаться. Как же он ей идёт! Моя душа ликует, глядя на неё. Я сама с двенадцати лет мечтала покрыться, но мне неизменно отвечали:
– Повзрослеешь – покроешься!
Мне не давали этого сделать, хотя сердце так сильно рвалось к этому. ИншаАллах, в следующем году я даю себе обещание, что обязательно покроюсь.
Жарадат сидит рядом, и вокруг неё словно роятся пчёлы комплиментов. "Как же тебе идет, да примет его Аллах!" – твердят девушки, искренне восхищаясь её благородным поступком. Я слушаю их слова, а сама любуюсь ею, её преобразившимся обликом, её внутренней силой.
Жаль, что после того случая с Раяной, я больше не могу так просто, как раньше, принимать подруг близко к сердцу. Возможно, это был жестокий, но необходимый урок, который преподал мне Всевышний. Сегодня уроки проходят на удивление легко и весело. Мы шутим с одноклассниками, и многие повторяют: "Как хорошо, что скоро выпуск!" А мои мысли витают где-то далеко, словно над бескрайней пропастью. Я смотрю в окно, и образ Ислама заполняет всё моё сознание. Мне не терпится поскорее услышать его голос, произносящий мое имя...
Жарадат, заметив мою не сходящую с лица улыбку, спрашивает, почему я так счастлива, что за мысли меня переполняют. Но я лишь улыбаюсь в ответ, стараясь скрыть истинную причину своего состояния. — Да так, ничего! Просто я счастливый человек, – отвечаю я, избегая прямого ответа.
— Мне очень жаль, что тебя предали, — тихо произносит она. Ты не заслужила этого...
Я ничего не отвечаю, лишь беру бутылку с водой и делаю глоток. Я слишком эмоциональна, и если она продолжит, я могу не сдержаться и заплакать. Мне тяжело, когда мне уделяют такое пристальное внимание, когда затрагивают столь чувствительные струны моей души.
— Так ты простила её? — Голос Жарадат был негромким, но в нем чувствовалась глубокая заинтересованность, почти мольба о ясности, об окончательном разрешении той тяжелой ситуации, что так долго мучила нас обеих.
Я не сразу ответила. Простить... Это казалось таким простым действием на словах, но на деле требовало целого внутреннего переворота, отпускания боли, подавления гордости и обиды. Я сделала глубокий вдох, собирая мысли и чувства, прежде чем решиться озвучить решение, давно принятое моим сердцем.
— Если не хочешь, не отвечай, — мягко проговорила Жарадат, уловив мое затянувшееся молчание.
Я подняла голову, встретилась с её сочувствующим взглядом, и в этот момент то, что уже давно жило во мне, обрело голос, прорвавшись наружу с неожиданной для меня самой решимостью. — Да, простила!
— Но... но ведь она... она не заслужила такого лёгкого прощения, Джамиля. — Однако... однако это хорошо, что ты так поступила. Очень хорошо.
Я рассеянно взяла ручку и начала чертить что-то на листке бумаги, пачкая его чернилами. Мои мысли текли плавно, отражая то глубокое убеждение, которое давно укоренилось в моей душе. — Кто я такая, Жарадат, чтобы не простить её? Мы ведь все здесь лишь путники, проходящие свой короткий, но значимый путь по этой земле. Мы все умрем, и от нас, от всех наших земных ссор и мелочных обид, ничего не останется, кроме праха, кроме памяти. — Я подняла взгляд на неё, ища понимания в её глазах. — Я простила её не потому, что она этого заслужила или не заслужила, Жарадат. Я простила ради Аллаха. Потому что так надо. Прощение – это, прежде всего, для очищения собственного сердца, для обретения покоя и освобождения. Наш Пророк Мухаммад (мир ему и благословение Аллаха) учил нас: "Прощайте, и вам будет прощено". И он также сказал: "Милосердные будут помилованы Милостивым. Проявляйте милосердие к тем, кто на земле, и Тот, кто на небесах, проявит к вам милосердие" (приводится у Ат-Тирмизи). Как же я могу отказать в милосердии, если сама в нём так отчаянно нуждаюсь, и если моя религия призывает к этому?
Жарадат молча слушала, её взгляд ушёл в окно, скользя по городскому пейзажу. — Очень хороший поступок, Джамиля. Действительно, очень хороший. Ты права.
— Я говорю это не для того, чтобы мной восхищались, — поспешно добавила я, чувствуя себя немного неловко от такой похвалы. — Просто я действительно не могу долго быть в ссоре с человеком. Это тяготит меня, словно тяжелый груз на душе, не дает покоя. Да и кто из нас безгрешен... У меня тоже есть свои ошибки, свои грехи, о которых я, возможно, даже не знаю. И если я смогу простить кого-то, искренне, ради Всевышнего, то, иншаАллах, и Он простит мне мои прегрешения.
— Ты очень хорошая девушка, Джамиля! Настолько добрая, искренняя... и до боли ранимая, — продолжает Жарадат, глядя на меня с теплотой.
Я лишь киваю головой, сжимая руки под партой, чтобы сдержать подступающие слезы. Жарадат бережно поправляет мой платок, который немного сбился, и тихо, почти шепотом, произносит:
— А давай я... давай ты станешь нашей невесткой! У меня замечательный брат. И вы бы очень идеально смотрелись друг с другом, ИншаАллах.
И тут я отвечаю, неожиданно для себя самой твёрдо и уверенно: — Нет! Для меня отношения до брака вообще запретны, это харам.
Жарадат смотрит на меня широко распахнутыми глазами, словно не веря своим ушам: — Серьёзно? Джамиля, я не знала, что люди так строго придерживаются этого, хотя и слышала об этом.
— Да, мама всегда говорит, что это харам, она удерживает меня от многих вещей, защищает от ошибок, — объясняю я.
— Ну и правильно делает, — вздыхает Жарадат. — Я два года тосковала по своему парню, а теперь он женат.
— Жаль... — тихо говорю я, чувствуя ее боль.
— Не жаль мне! — улыбается она, и в ее глазах мелькает мудрость. — Они не знают, когда их по-настоящему любят! Парни не ценят девушек с иманом, им нужна та, что будет играть им под дудку, та, что ходит по пластическим хирургам, с такими... большими губами, — она усмехается, и я невольно разделяю её иронию.
Мы продолжаем общаться, и с каждой минутой я понимаю, как много общего у нас. И я искренне рада нашему знакомству, словно Всевышний послал мне эту сестру по вере.
— Джамиля, я всегда стеснялась тебя, — вдруг признаётся она, и я вижу, как её взгляд мечется по сторонам. — Сохранишь мой номер?
— Что ты? — удивляюсь я, обнимая её крепко, как истинную ухтишку, поддерживая и успокаивая. — Как ты можешь стесняться кого-то?
— Я хотела дружить с тобой очень долго, просто кто-то был помехой на моем пути... — смущенно бормочет она.
— Никто бы не был, если бы ты просто сказала, — отвечаю я, беря свою сумку. Уроки закончились, и пора расходиться по домам.
— Спасибо, Джамиля! — говорит она, помахав мне рукой и исчезая за дверью класса.
Я выхожу из школы, накинув на плечи пиджак. Уф, как же жарко! Зачем я его взяла? Теперь придётся таскать на плечах. Я иду на каблуках, и ноги уже до жути болят, но я не подаю виду, сохраняя прямую осанку. Когда была маленькой, я всегда удивлялась, как взрослые женщины так уверенно ходят на таких высоких туфлях. А теперь я сама стала такой "тёткой", идущей с гордо поднятой головой, даже несмотря на дискомфорт. Я просто иду и наслаждаюсь красотой природы, любуясь творениями Всевышнего, вдыхая ароматы весеннего дня.
Вдруг сзади раздается знакомый голос, заставляющий мое сердце пропустить удар:
— Джамиля!
— Да, да, — оборачиваюсь я, и улыбка, которую я уже не в силах скрыть, сама собой расцветает на моих губах. Он ловит мой взгляд, и его глаза тоже загорелись озорным огоньком.
— Ты прямо сияешь сегодня, – произносит он, и на его лице появляется улыбка. — Что-то намечается?
— Нет, а что? – я притворяюсь, что не понимаю, хотя сердце уже пляшет от его слов.
— Просто... необыкновенная какая-то. Как дела? Как ты? Как твоя семья, все ли здоровы?
— Да, все хорошо, слава Аллаху! Все здоровы. А ваши как поживают?
— Хорошо, – вздыхает он. – Но, честно говоря, пусто без отца.
Его слова обрушиваются на меня, словно внезапная волна. Я чувствую, как моё собственное беспокойство отзывается болью в груди.
— Я понимаю, как вам тяжело, – говорю я, и мой голос почти шепчет. – Я сама не представляю, каково это – потерять отца. Мой папа сейчас болен, ему нужна операция в Москве, и я ужасно переживаю за него.
— Не дай Аллах ничего страшного! Плохого. Ты не пройдешь через это. – произносит он.
— Аминь! – отвечаю я, ощущая его поддержку. – Но давай лучше ты рассказывай, как у тебя дела?
— А знаешь что? – он вдруг меняет тему, словно пытаясь развеять нависшую над нами грусть. – Давай сфоткаемся!
— Сейчас? – я поднимаю брови, делая вид, что удивлена, и мои глаза игриво строят глазки.
— Нет, вчера! – шутит он в ответ.
Затем он достает свой телефон – последнюю модель iPhone, сверкающую в лучах солнца. Он наводит камеру на меня, а я растерянно стою, не зная, что делать.
— А что мне делать? Как встать? – спрашиваю я, чувствуя себя неуклюже.
— Просто встань. Вот так, – просто отвечает он, и я пытаюсь принять хоть сколько-нибудь приличную позу.
Когда он показывает получившиеся снимки, я прихожу в ужас. На них я выгляжу, мягко говоря, нелепо.
— Фу, удали! Удали немедленно! – я почти кричу, мои щеки вспыхивают от смущения.
— Да нет же, красиво! – настаивает он, но я ему не верю.
— Удали! А то я обижусь! – угрожаю я, скрещивая руки на груди, всем своим видом показывая крайнее недовольство. Мне совершенно не хотелось, чтобы на его телефоне осталась такая память обо мне.
Он снова пытается меня успокоить.
— Ты очень красивая и так.
Но моя обида только усиливается. Я уже готова была развернуться и уйти, но он, видя, что я настроена серьезно, наконец уступает.
— Ладно, удалил! – Он демонстративно проводит пальцем по экрану, показывая, что фотография стерта. И на душе у меня тут же становится легче.
Мы начинаем шагать вместе, и он тут же возвращается к своему игривому тону.
— Ты простила меня? Я же удалил! Не обижайся на меня, мы ведь еще должны пожениться!
— Я должна учиться! Никаких замужеств! – бросаю я в ответ, стараясь казаться серьезной, хотя в глубине души его слова приятно щекочут мне нервы.
— Нет, ты выйдешь замуж, и только за меня, – упрямо и уверенно отвечает он.
С такой шутливой перепалкой мы доходим до моей улицы. Останавливаемся в укромном углу, чтобы попрощаться. Он стоит и, словно завороженный, любуется мною, его глаза излучают такой теплый, обожающий взгляд, что моё сердце замирает.
— Давай еще минут пять постоим, – предлагает он, скрестив руки на груди, и я невольно принимаю такую же позу.
— Мама мне устроит допрос, если я не приду домой вовремя. Так что. – отмахиваюсь я, понимая, что каждая лишняя минута может привести к нежелательным вопросам.
— Ладно, ладно! Не буду задерживать тебя, – улыбается он, понимающе кивая.
Мне с трудом удается с ним распрощаться, чтобы не вызвать подозрений у мамы, почему я так задержалась после школы. Я машу ему рукой и быстрым шагом направляюсь к дому.
А он все еще стоит на том же месте, скрестив руки, и улыбается, словно совершенно потеряв голову. Я действительно не понимаю, почему он не уходит, почему продолжает стоять и смотреть вслед. Может быть, я и правда ему так дорога? Мое сердце бешено колотится от любви, кажется, оно вот-вот выпрыгнет из груди. Еще вчера я стеснялась этого человека, а сегодня, кажется, сама даю ему повод стесняться. Как мы поменялись ролями. Я ускоряю шаг, преодолевая подъём по нашей непростой улице. Она словно взбирается в гору, и хотя асфальт здесь есть, без него она была бы похожа на деревенскую дорогу.
И вот, прямо перед моими глазами разворачивается ужасная картина – то, чего я боялась больше всего. Беда обрушивается внезапно, разрывая мне сердце вдребезги.
Наша соседка Луиза, женщина с острым языком и вездесущими глазами, сидела за чаем с мамой. Едва я переступила порог, её взгляд, словно рентген, пронзил меня с головы до ног, и я почувствовала, как кровь стынет в жилах.
— Ах, Джамиля! Как ты похорошела, совсем взрослая стала! — произнесла Луиза с такой елейной интонацией, от которой у меня по спине пробежал холодок. Я стояла, оцепеневшая, словно окаменела от страха, предчувствуя, что сейчас, именно сейчас, моя тайна будет раскрыта. Луиза, не раз и не два, видела меня с Исламом, и я знала, что её болтливость не знает границ. Мои опасения подтвердились.
— И парень у тебя такой видный, молодой, явно из обеспеченной семьи. Я каждый вечер вижу их вместе! — добавила Луиза, даже не повернув головы к маме. Но её слова были адресованы именно ей. Улыбка на мамином лице медленно, мучительно сползла. Её взгляд, полный растерянности и боли, метнулся ко мне. Я знала. Глубоко внутри я всегда знала, что этот момент наступит. Ложь, как бы тщательно её ни скрывали, всегда выходит наружу, рано или поздно. И вот он, этот час расплаты.
— Какой парень? — голос мамы прозвучал неестественно, с натянутой улыбкой, отчаянной попыткой отмахнуться от услышанного, как от досадного недоразумения.
— Как это, Раиса, ты не знаешь парня своей дочери? — Луиза удивилась, бросив на меня взгляд, полный нескрываемого любопытства. В этот момент я возненавидела себя за то, что не ушла сразу в свою комнату. Чувство жгучего стыда затопило меня: я предала мамино доверие, и это произошло прямо у неё на глазах, публично, унизительно.
— Нет, у Джамили нет парня, и быть не может, — твердо, с неистовой убежденностью ответила мама, пытаясь отсечь любые дальнейшие расспросы. В её голосе звучала непоколебимая вера в меня, которую я, как оказалось, разрушила. Я чувствовала, как сильно ей больно, как её сердце сжимается от этой несправедливой, по её мнению, лжи. Её боль стала моей.
— Как не может? Раиса, она же молодая, еще успеет выйти замуж. Дайте девушке наслаждаться жизнью! — Луиза парировала с беспечной наивностью, не понимая, какую рану она только что нанесла. Слезы, которые я так старательно сдерживала, хлынули потоком по щекам, смешиваясь с румянцем стыда. Моё лицо горело, а в горле стоял ком. Луиза сейчас уйдет, забудет об этом, но мама... мама останется. И её гнев, её разочарование обрушатся на меня всей своей тяжестью. Она могла не просто ругать, она могла перестать со мной разговаривать, и эта мысль была невыносима. Не в силах больше выносить эту пытку, я резко поднялась и бросилась наверх. Оказавшись в своей комнате, я рухнула на кровать и уткнулась лицом в подушку, давая волю рыданиям. Чувство вины, острое и жгучее, захлестнуло меня с головой. Я судорожно схватила телефон, который все это время сжимала в руке, и, спрятав его под кровать, начала метаться по комнате. Казалось, вся моя короткая жизнь пронеслась перед глазами, каждый выбор, каждая ошибка. Но ведь я знала, что правда рано или поздно выйдет наружу.
Минут двенадцать, наверное, прошли в оглушительной тишине, нарушаемой лишь моими всхлипами. Затем раздался мамин строгий, но дрожащий голос, прорезавший тишину. — Джамиля! Джамиля! А ну, быстро спускайся! — приказала она.
— Да, мам, — прошептала я, чувствуя себя совершенно раздавленной.
Когда я спустилась, мама стояла, тяжело дыша. Её глаза, полные непролитых слез, умоляюще смотрели на меня. Она подняла руки, словно в мольбе, пытаясь стереть влагу, которая всё равно проступала.
— Расскажи мне, с кем ты стояла в том углу, на нашей улице? Расскажи! — Голос ее надломился, и наконец-то слезы хлынули из её глаз.
— Мам... пожалуйста, не плачь... — я попыталась подойти к ней, чтобы обнять, утешить, но она отшатнулась.
— Хватит! Расскажи, как ты ослушалась меня, как предала свою мать. И хватит мне лгать! Хватит! Каждое слово было наполнено болью и упреком.
— Мама, послушай меня... — я отчаянно пыталась достучаться до неё, объяснить, оправдаться, но слов не хватало.
— Что послушать, Джамиля? Что? Если тебя увидят, что тогда будет? Что будет со мной и с тобой? Разве я говорила это просто так? Разве я тебя не люблю? Твой отец может лишить меня тебя. Я не хочу потерять свое замужество из-за твоих глупостей. Я сохранила этот брак ради тебя, чтобы не потерять тебя, — мама говорила, задыхаясь от нахлынувших эмоций, и обессиленно опустилась на стул. Ее слова, полные глубокой боли и страха, открыли мне глаза на всю тяжесть ситуации. Она пожертвовала многим ради меня, а я... я одним мимолетным увлечением поставила под угрозу всё.
— Обещай, что больше никогда! Никогда больше такого не повторится.
— Хорошо, хорошо, – пробормотала я, чувствуя, как обещание жжёт язык. Я бросилась обратно в свою комнату, снова заливаясь слезами, но теперь это были слезы не только стыда, но и глубокого раскаяния.
Первым делом я достала телефон из-под кровати. Мои пальцы дрожали, когда я искала его контакт. Я даже не открыла его сообщения, его последние слова, которые, возможно, были написаны. Ни слова прощания, ни объяснений. Одним движением я заблокировала его. На этот раз это было окончательно. Впервые в жизни я почувствовала себя такой ничтожной, такой опустошённой. Я разбила сердце не только своей маме, но и ему тоже, лишив нас обоих чего-то, что могло быть... Я сделала это, чтобы искупить свою вину, чтобы вернуть доверие, чтобы сохранить то хрупкое равновесие, которое я так неосторожно нарушила.
Уже целый час я плакала навзрыд, и с каждым всхлипом голова болела все сильнее, тяжелее, словно внутри кто-то бросал камни, и каждый удар отдавался мучительной пульсацией. Эта боль пронизывала насквозь, выбивая последние силы. Я лежала, распластанная на кровати, обмякшая, как желе, не в силах пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы встать. Взгляд мой блуждал по комнате, пока не остановился на зеркале, висящем на стене напротив. Из него на меня смотрело чужое, опухшее от слез лицо, совсем не мое, искаженное горем и усталостью.
Когда я, с последней надеждой, попыталась снова погрузиться в забытье, на мгновение закрыв глаза, дверь резко распахнулась, и в комнату вошла мама. Её появление было пугающим не только внезапностью, но и тем, как она выглядела: нахмуренные брови, сжатые губы, жесткий взгляд – она была зла, очень зла, и эта злость ощущалась в каждом её движении, в каждой черточке лица. Мне было слишком страшно даже издать звук, крик застрял где-то глубоко в горле. Я всегда была слишком ранимой, как однажды сказала моя одноклассница Жарадат, и сейчас это ощущалось острее всего.
— Джамиля, я последний раз говорю тебе, — голос мамы прозвучал резко и холодно. Она остановилась у шкафа, опершись одной рукой на его гладкую поверхность, а другой угрожающе указывала на меня. — Я с тобой не шучу! Ты меня поняла?
Я продолжала лежать, съежившись, не в силах произнести ни слова, не в силах даже кивнуть. Мой язык, казалось, прилип к нёбу.
— Не думай, что я пошутила! Не думай! — продолжила она. — Я бы тебя хорошенько побила, но из-за того, что ты уже взрослая девушка, я не стану опускаться до этого. — Мама глубоко вдохнула, пытаясь совладать с собой, но агрессия на её лице никуда не делась, лишь усилилась, вырисовывая каждую черту. — Вот поэтому я в последнее время не видела тебя за уроками! Вот поэтому ты забросила учебу! Вот поэтому мне звонила твоя классная руководительница, говоря, что твой рейтинг упал на ноль.
В её голосе звучало такое презрение, такое отчаяние, что мне стало невыносимо стыдно.
— Тебе не стыдно? А? — Она обратилась ко мне. Я сидела, ссутулившись, не смея поднять голову, не имея никакого права встретиться с её гневным взглядом.
— Вот поэтому, вот из-за чужого парня ты бросила всё? Учёбу, будущее, саму себя?
Она резко развернулась к двери, и, уже взявшись за ручку, произнесла свой приговор: — Запомни раз и навсегда: если ты не закончишь 11 класс на золотую медаль и не получишь красный диплом, хорошей жизни тебе не видать! Не видать тебе учебы в высших вузах.
Её голос повысился до крика, становясь ещё более громким и агрессивным: — Не видать тебе спокойной жизни! Ты будешь домохозяйкой!
С этими словами она с силой захлопнула дверь, так что она с грохотом врезалась в косяк, и я услышала удаляющиеся шаги. Я осталась сидеть в полном оцепенении, сжавшись, как напуганный ребенок. Слёзы вновь потекли по щекам, но на этот раз они были вызваны не только обидой, но и всепоглощающим страхом. Впервые в жизни мне было так страшно видеть свою маму в таком состоянии, такой разъяренной и решительной. Мир вокруг меня сузился до размеров этой комнаты, наполненной эхом ее гневных слов.